И налог, который в этой избе был третьим членом семьи.

Про налог Нюрка рассказывала подробно, потому что она одна в семье умела читать извещения.

— За прошлый год осталось двести семнадцать рублей. Это которые не доплатили. А за этот год насчитали ещё, и надо было внести к первому июня, а мы внесли двадцать. И теперь пеня.

— Сколько пеня?

— Каждый день понемножку. — Она заглянула мне в лицо снизу вверх. — Это много?

— Это, Нюрка, и есть много.

Она обдумала это и кивнула. Прошли мы ещё с версту, и она сказала другим голосом, будто извиняясь:

— А в извещении за прошлый год телка два стоят. У нас один.

— Как это два?

— Не знаю. Я маме показывала, а мама сказала — им виднее. Может, я неправильно прочитала.

Читала она хорошо. Это я уже понял.

Считать налог в те годы было занятие увлекательное, вроде решения задачи с несколькими неизвестными, из которых половина не сообщается. Брали его тогда с дохода двора, а доход считали по нормам: столько-то с коровы, столько-то с молодняка, столько-то с сотки под картошкой и особо — с плодового дерева. Дерево, заметьте, могло не родить ни яблока: доход с него всё равно полагался, потому что дерево росло, а раз росло — значит, приносило.

Через три недели этот порядок отменят и заменят твёрдой ставкой с сотой гектара, и двор Ветлугиных станет платить впятеро меньше. А осенью, на пленуме, спишут и недоимку за прошлые годы — всю, до копейки, по всей стране.

Для меня всё это уже однажды случилось. И я шёл рядом с девочкой, которая только что спросила, много ли две десятых процента в день, и сказать ей ничего не мог. Скажешь — она передаст матери. Мать передаст соседке. Соседка — на ферме. И через неделю в Кулигах будут говорить, что Егорка Ветлугин где-то узнал, будто налог отменят, а это уже такой разговор, за который в те годы можно было поехать далеко и надолго.

Так что я шёл и молчал.

Если читатель ждёт, что я тут же придумал, как всё исправить, то читатель напрасно ждёт. Я в тот час не придумал ничего, кроме одного простого соображения: денег нет и не будет, значит, доставать надо не деньги. Доставать надо два месяца.

Изба Ветлугиных стояла третьей с краю.

Угол действительно сел, и слега, которую под него подвели, за две зимы вошла в землю сама и теперь подпирала уже больше по привычке. Крыльцо было выметено. Возле крыльца стояли двое мужиков в чистом и курили, и по тому, как они стояли — далеко от двери и лицом к дороге, — я понял, что это понятые и что им неловко.

Из сеней тянуло сразу всем: кислым от квашни, дымом от вчерашней топки, сухой травой с потолка — и поверх этого тёплым коровьим, потому что телёнок стоял тут же, за перегородкой.

Мать вышла на крыльцо, когда мы были ещё у изгороди.

Прасковья Тимофеевна оказалась невысокой, суховатой, с руками, у которых суставы выпирали шишками. Ей было сорок семь, а на вид — за шестьдесят, и это не преувеличение и не жалостливый оборот: ферма, двадцать два года, дойка руками три раза в день.

Она посмотрела на меня и ничего не сказала.

Я поднялся на крыльцо и шагнул через порог. В сенях я остановился. Нюрка за спиной у меня тихо охнула. Мать в дверях смотрела мимо меня, в угол, где висела икона в вышитом полотенце, и лицо у неё было такое, будто её при людях толкнули.

Я перекрестился. С опозданием на четыре секунды и, надо полагать, не совсем так, как надо, — но перекрестился.

Мать отвернулась к печи.

— Садись. Щи есть.

Аркадий Сидорович Мелёшин сидел за столом, разложив бумаги, и был он человек лет пятидесяти, аккуратный, в наглаженной рубахе, с портфелем, поставленным на лавку отдельно. Он не был ни злым, ни жадным. Он был усталым, и это оказалось хуже.

— Ветлугин Егор Кузьмич? — спросил он, поглядев в лист. — Вы, значит, сын. Хорошо, что пришли, при вас и оформим. Я вам сразу скажу, чтоб вы не думали, будто я тут по своей воле. Недоимка по вашему двору за прошлый год двести семнадцать рублей, за текущий год к сроку не внесено, пеня начисляется. По истечении срока я обязан составить опись имущества и передать дело в народный суд. Суд вынесет решение, и изымут ровно столько, сколько нужно для погашения. Ни рублём больше.

— Что в описи? — спросил я.

Он повернул лист ко мне.

Список был короткий. Я прочитал его дважды.

Швейная машина. Самовар. Тулуп овчинный, один. И корова Майка, шесть лет, тёлка чёрно-пёстрая.

— Корову зачем?

— По сумме не хватает без коровы, — сказал Мелёшин просто. — Швейная машина да самовар — это, Егор Кузьмич, рублей на сто пятьдесят от силы. А недоимка с пеней уже под триста. Я не корову описываю. Я сумму набираю.

Есть люди, которые в такую минуту начинают кричать. Есть, кто начинает просить. Я работал с обеими породами и знаю, что первая порода добивается ровно ничего, а вторая — иногда отсрочки, но такой ценой, что лучше бы кричала.

Я сел на лавку напротив.

— Аркадий Сидорович, а по какой норме доход с двора считали?

Он поднял голову. В глазах у него мелькнуло то самое, что мелькает у всякого специалиста, когда его вдруг спрашивают по существу.

— По установленной.

— Это я понял. Извещение за прошлый год покажите.

Он порылся в папке и подал. Я прочитал его дважды, как давеча опись.

— Тут стоит доход с двух голов молодняка. А молодняк у нас один. Второго свели в позапрошлом декабре, и сдали его на мясопоставку, и квитанция должна быть.

В избе сделалось очень тихо.

— Мам. — Я не оборачивался. — Квитанция есть?

Мать молчала так долго, что я успел мысленно попрощаться со всей затеей.

— В сундуке. Под холстом.

Дальше был день, который я вспоминаю с удовольствием, хотя ничего хорошего в нём не произошло.

Квитанция нашлась. Была она мятая, выцветшая по сгибу и совершенно неразборчивая в самом важном месте, но печать стояла, и число читалось.

— Это меняет сумму. — Мелёшин поднял квитанцию на свет. — Но не отменяет недоимку.

— Не отменяет. Зато отменяет вашу цифру.

— Мою цифру отменить может только райфо.

— Значит, надо в райфо.

— Надо, — согласился он охотно. — Пишите заявление о перерасчёте. К заявлению приложите квитанцию и справку сельсовета о составе двора и о наличии скота на первое января. Без справки не примут.

— А справку кто даёт?

— Никанор Ильич.

— А Никанор Ильич на покосе.

— На покосе, — подтвердил Мелёшин с сочувствием, в котором не было ни капли издёвки. — Я его сам два дня ищу.

Тут надо кое-что объяснить про устройство мира, в котором я оказался.

Бумага в этом мире была медленная. Она ходила пешком, ждала печати, лежала в райцентре, возвращалась с уточнением и снова ложилась ждать. Всякий, кто имел с ней дело, на неё жаловался, и всякий считал эту медленность бедой. А между тем медленность была единственной защитой, какая у человека имелась. Быстрая бумага в те годы означала, что тебя уже нашли; медленная — что до тебя пока не дошли руки. И если против тебя идёт одна бумага, то остановить её можно только другой бумагой, пущенной навстречу, и выигрывает тот, у кого бумага медленнее.

Мне нужно было два месяца.

Я спросил у Мелёшина прямо, сколько идёт перерасчёт. Он подумал и ответил по совести: недели три, если у них там всё гладко, а если запросят сельсовет — то и полтора месяца, и два, потому что сельсовет отвечает, когда доберётся.

— А опись?

— А опись я пока держу у себя, — сказал он. — Не из доброты. Мне же её потом переделывать.

Три недели плюс дорога плюс уточнение — это конец августа. А там сентябрь.

Никанора Ильича мы с Нюркой нашли на дальнем покосе к четырём часам.

Председатель сельсовета оказался мужиком лет шестидесяти, в соломенной шляпе и с косой, и по случаю жары он был в одних штанах, чем сильно затруднял торжественность момента.

— Печать в сельсовете. — Он не переставал точить.