— Дальше. Сколько гектаров?

— Восемнадцать. Тринадцать под навозом, пять оставлены полосой посередине без навоза.

— Зачем полосой?

— Чтобы весной было с чем сравнивать.

Ярцев впервые за разговор поглядел на меня прямо и сказал: понятно.

И на этом про Гарь мы не сказали больше ни слова, ни в тот день, ни в следующие полгода.

— Теперь про дело.

Он взял одну из двух папок, но не открыл.

— Сентябрьский пленум упразднил в МТС должность заместителя по политической части. Слыхал?

— Слыхал, у нас читали в красном уголке.

— Вместо неё при каждой станции создаётся группа инструкторов райкома. Возглавляет секретарь райкома. Людей в эту группу мне набирать самому, и набрать я должен до Нового года. — Ярцев положил ладонь на папку. — Иди ко мне инструктором по зоне Осташинской МТС.

Я, признаться, не сразу принял это за серьёзное.

— Пётр Данилович. Мне двадцать три года.

— Знаю.

— На мне непогашенный начёт, июньский, по акту участкового механика.

— Триста сорок рублей, — сказал Ярцев. — Знаю про начёт.

— И акт уполномоченного по заготовкам от семнадцатого августа.

— И он у меня, — согласился Ярцев и постучал по второй папке. — И постановление комиссии от двадцать четвёртого октября тоже, с рекомендацией распространить твой учёт по станции. Я, Ветлугин, папку читаю целиком, а не по одной бумаге, и ты у меня в папке единственный человек за этот год, у которого есть и то и другое.

Он опять сложил ладони.

— Кандидатов у меня четверо. Все старше, все грамотнее, все с партийным стажем. И ни у одного нет того, что мне нужно.

— А что вам нужно?

— Человек, который умеет считать и которого нельзя купить графой, — сказал Ярцев. — Считать умеют многие. А вот второе — редко.

— Пётр Данилович. А вы сами в это верите?

Он впервые за весь разговор шевельнулся всем корпусом.

— Во что?

— В то, что человека нельзя купить графой. Вы двадцать девять колхозов знаете. Много вы таких видели?

— Двоих, — сказал Ярцев. — Один умер в сорок шестом. Второй — Гринберг, и он у меня в районе с сорок восьмого года ездит по кустам и молчит, и я, между прочим, к этому руку приложил, потому что в пятьдесят первом его бумагу спустили обратно в МТС по моей резолюции.

Он сказал это ровно, без всякого сожаления, и я до сих пор не решил, было это признание или проверка.

— А ты, — прибавил он, — третий, и я пока не знаю, надолго ли.

Отказывался я минуты три и отказывался плохо.

Плохо — потому, что настоящей причины назвать не мог.

А настоящая причина была та, что через несколько лет машинно-тракторных станций не станет вовсе, а земля останется, и человек, поднявшийся по линии МТС, к пятьдесят восьмому году окажется на платформе, которой нет. Сказать это первому секретарю райкома седьмого ноября пятьдесят третьего года было нельзя ни в каком виде.

Поэтому я сказал правду, только не всю.

— Пётр Данилович. У меня на Гари восемнадцать гектаров, и я не знаю, что на них вырастет. Узнаю в августе.

Ярцев молчал, и молчание это тянулось до той черты, за которой хочется взять свои слова обратно.

— То есть ты мне отказываешь ради восемнадцати гектаров, которые дают четыре центнера.

— Ради них самых.

— А если там вырастет то же самое?

— Тогда я буду знать, что это не работает, и не стану больше этого делать нигде. Это тоже результат.

Он посмотрел в окно.

За окном на площади разбирали трибуну: стучали, отрывали доски, и кумач уже сняли и унесли, и без кумача трибуна была просто помостом.

— Ладно. — Ярцев поднялся. — Иди.

Я поднялся и пошёл к двери.

— Ветлугин.

— Что?

— Ты сейчас думаешь, что отказался, — сказал он, не поворачиваясь от окна. — А ты не отказался. Ты попросил отсрочку. Я тебя в августе спрошу второй раз, и второй раз ты мне это про гектары уже не скажешь.

В коридоре меня ждал Стожаров.

Не караулил — просто стоял у окна, в пальто, с портфелем, и, увидев меня, шагнул навстречу сам.

— Товарищ Ветлугин.

— Всеволод Игнатьевич.

Он был точно такой же, как в августе: галстук, прямая спина, ни одной лишней складки. Только говорил он теперь по-другому, и я уловил разницу раньше, чем успел её назвать

— Я прочёл постановление вашей комиссии. Двадцать четвёртого октября. Учёт горючего по машинам и часам, сведённый со сторонними книгами. Толковая работа.

— Спасибо на добром слове.

— Это не похвала. Это оценка.

Он переложил портфель в другую руку.

— В августе я принял вас за упрямца, и это была ошибка. Упрямец не заводит третью книгу за трое суток. — Стожаров смотрел прямо, спокойно, без всякой неприязни. — Мне это, товарищ Ветлугин, важно понимать точно, потому что работать нам с вами предстоит долго.

И вот тут по спине пробежал холодок, какого я не чувствовал ни в июле на разборе, ни в августе на току, ни в октябре на комиссии.

Пока человек считает тебя упрямцем, он тебя не считает вовсе.

А с этой минуты я был у него в папке под правильной рубрикой, и рубрика эта означала, что впредь со мной будут работать всерьёз: не давить, не пугать и не ломать, а учитывать. Учитывать при составлении планов, при расстановке людей и при выборе того, кого именно поставить в неудобное положение и когда.

— Всего доброго, — сказал Стожаров, и пошёл к лестнице, и на площадке обернулся и кивнул, чего в августе не сделал ни разу.

Обратно ехали в кузове полуторки, вчетвером, накрывшись брезентом.

Гречко всю дорогу молчал, а на седьмой версте, там, где спуск, спросил:

— Звал зачем?

— Инструктором в райком. По зоне станции.

Гречко помолчал полверсты.

— И?

— Отказался.

Дальше он молчал уже до самого Осташина, а у ворот МТС, вылезая, сказал в спину, не глядя:

— Дурак ты, Ветлугин. — И через секунду, уже от крыльца: — Хорошо, что дурак.

Дома в тот вечер мать спросила, чего меня в район возили.

Я ответил, что по работе.

— Ой, Егорушка. — Мать вытерла руки о фартук, хотя руки были сухие. — Ты б не высовывался.

Нюрка сидела за столом и делала уроки — с первого ноября она ходила в восьмой класс, и это была вторая неделя, и она ещё не привыкла и делала уроки при всех, чтобы видели.

Я лёг и до второго часа не мог уснуть.

Триста сорок рублей начёта, восемь человек в бригаде, восемнадцать гектаров, из которых пять без навоза, и предложение первого секретаря райкома, от которого я отказался ради поля, дающего четыре центнера.

Со стороны это выглядело глупостью, и Гречко был совершенно прав.

Только я в тот вечер думал не про восемнадцать гектаров.

Я думал про то, что весной пятьдесят восьмого года машинно-тракторные станции реорганизуют, технику передадут колхозам, и все, кто связал свою карьеру с этой системой, окажутся людьми без места. А земля останется, и колхоз останется, и председатель колхоза останется — и вот на этом стуле сидеть будет тесно, но сидеть будет где.

До весны пятьдесят восьмого оставалось четыре с половиной года.

Я мог себе позволить подождать.

Про зимний ремонт в книжках пишут скучно, а между тем это единственное время года, когда в хозяйстве по-настоящему что-то решается.

Летом ничего решить нельзя. Летом можно только успеть или не успеть с тем, что есть.

А вот с декабря по март, когда за окном темно с четырёх часов и в поле делать нечего, в мастерской МТС решается будущий урожай — весь, целиком, до последнего центнера. Весной в борозду выйдет ровно столько машин, сколько к марту соберут вот эти люди при вот этом освещении, и ни одной больше.

Осташинская МТС держала тридцать один трактор и девять комбайнов.

К первому апреля все они должны были стоять на ходу.

Пятого декабря Гречко собрал бригадиров и объявил новость, которую я ждал с сентября и всё равно услышал с интересом.