Районное управление сельского хозяйства и заготовок ликвидируется. Руководство сельскохозяйственным производством в районе передаётся машинно-тракторным станциям с прямым подчинением области.

Читал он это по бумаге, ровно, и, дочитав, положил её на стол и посидел молча.

— Пал Палыч, — подал голос бригадир первой, — это нам как понимать-то?

— А так и понимать, — ответил Гречко. — Что колхозы теперь мои. Все одиннадцать, со всей их землёй, со всеми семенами и со всем, что у них не растёт.

Тут надо остановиться: фразу эту он произнёс без всякого торжества.

Со стороны выходило, что человек поднялся: был директором мастерской с одиннадцатью колхозами по договору, стал хозяином производства по всему кусту. А он сидел, тёр шею под воротником, и было видно, что он в эту минуту считает не приобретения.

— Раньше как? — сказал он в пространство. — Урожай плохой — виноват колхоз, а я ему техники не додал, и с меня спрос за технику. А теперь урожай плохой — виноват я: руководство производством на мне. И техника на мне. И агроном на мне. И семена, между прочим, тоже.

Он взял бумагу и посмотрел на неё ещё раз.

— Мне бы, товарищи, полгода назад это. — И прибавил, ни к кому не обращаясь: — Или лет через пять.

Для меня в этой новости была своя, отдельная сторона, и я про неё в тот день сообразил сразу.

С декабря всё в районе решалось в двух шагах от моего верстака.

Мой бригадирский стол стоял в мастерской, в шести метрах от кабинета человека, которому теперь подчинялось производство одиннадцати колхозов. Стать при таком раскладе кем угодно было вопросом времени и терпения, и любой на моём месте так и сделал бы, и был бы прав.

А у меня к тому декабрю из прежней жизни оставались две точки впереди: весной пятьдесят восьмого всё это ведомство перестанет существовать, а я уйду отсюда в колхоз.

С этой стороны мой будущий уход выглядел уже прямой дурью, а никакой не странностью, и то, что Гречко в ноябре назвал меня дураком, было, надо отдать ему должное, самой мягкой из возможных оценок.

Зимний ремонт я организовывал не с нуля.

В мастерской в декабре холодно так, что железо берут в рукавицах, а работать в рукавицах нельзя; поэтому руки держат за пазухой, вынимают на минуту и снова прячут, и к концу смены пальцы не сгибаются вовсе. Печку топили с шести утра, и до полудня она грела шагов на пять вокруг себя, не дальше.

Метод у меня был готов с июля: тот самый, которым мы за три дня подняли четыре машины из хлама, — и разница состояла в том, что в июле я делал это тайком и в панике, а в декабре мог делать открыто и по графику.

Устроено это так.

Обыкновенно в мастерской ремонтируют машину. Пригнали трактор, поставили в угол, приставили к нему слесаря, и слесарь ходит вокруг него полтора месяца: разбирает, дефектует, ищет запчасть, ждёт, снова собирает. Пока он ждёт вкладыш, трактор занимает место, а слесарь — время.

Ремонтировать мы стали узел. Не машину — узел.

Мастерскую я разделил на семь рабочих мест: мойка и разборка; шатунно-поршневая группа; головки блока; коробки перемены передач; муфты сцепления; масляные насосы и пусковые двигатели; сборка и обкатка. За каждым местом — свой человек и своя дефектовочная ведомость.

Трактор, поступая в ремонт, переставал существовать как трактор. Он разбирался на узлы, узлы расходились по местам, и каждое место занималось своим делом с утра до вечера, не отвлекаясь и не ожидая.

Собирали в конце — и собирали не обязательно то же самое: коробка с двадцать второй могла уйти на четырнадцатую, если четырнадцатая была готова раньше.

Выгода тут не в хитрости. Выгода в том, что человек, который две недели подряд перебирает только головки блока, к третьей неделе перебирает их вчетверо быстрее и втрое лучше, чем тот, кто перебирает всё подряд по разу в месяц.

Ведомости завела Кораблёва.

Дефектовочная ведомость — вещь простая: узел, номер машины, что найдено, что заменено, что восстановлено, кем и когда. Три листа на узел.

В апреле, когда машины пойдут в поле и одна из них встанет, мы будем знать уже не «сломался трактор». Мы будем знать: «встала четырнадцатая, коробка с двадцать второй, перебирал Плахин двенадцатого января, заменены две шестерни и подшипник». И разговор пойдёт другой.

Приспособления делали со Спиридоном, и делали со скандалом.

Стенд для притирки клапанов я нарисовал на обёрточной бумаге: малый движок, которым раньше крутили списанную веялку, кусок трубы, патрон и педаль.

Спиридон рисунок посмотрел и положил обратно.

— Не буду я тебе этого делать.

— Почему не будешь?

— Потому что клапан притирают рукой, — сказал он. — Рукой ты чуешь, когда он сел. А твоя машинка будет крутить, покуда ты её не остановишь, и молодой её не остановит, потому что не чует. Он тебе фаску сотрёт, и головку в брак.

— Игнатьич. Человек рукой притирает три штуки и садится отдыхать.

— И правильно садится. Клапан спешки не любит.

Спорили мы, по моим прикидкам, минут сорок, и кончилось тем, что я сдался и предложил сделать стенд, а притирать на нём под его присмотром неделю.

Через неделю Спиридон сказал, что стенд ничего.

Через две — что без стенда теперь не обойтись.

А ещё через месяц он приделал к нему упор, чтобы патрон не проворачивался в руке, и упор этот был лучше всей моей конструкции, и я ему об этом сказал, а он ответил, что дело такое.

Всего приспособлений за зиму вышло шесть. Пять работали.

Шестое я описывать не стану: оно не работало, и Спиридон при мне два раза сказал, что говорил.

Четверых прислали из училища двенадцатого декабря.

Училища механизации сельского хозяйства — это те самые школы механизации, которые в том году передали трудовым резервам и переименовали. Учат там курсами от трёх до шести месяцев, приезжают оттуда ребята, знающие трактор по плакату и по одной практике.

Наши четверо были такие: три парня и девчонка, семнадцати-восемнадцати лет, в новых телогрейках, страшно робеющие и страшно важные одновременно.

Первую неделю я с ними намучился.

Не с ленью — с усердием. Молодой человек, попавший в мастерскую, хочет делать, и делать немедленно, и берётся за всё сразу.

Ванька Сорокин на третий день сорвал две резьбы. Севка Гущин — однофамилец нашего Саньки, из Никольского — разобрал масляный насос и не смог собрать, и пружинку мы потом искали на полу вчетвером сорок минут, и нашла её Валя — она одна догадалась просеять опилки.

На пятый день я на них наорал.

Наорал зря, и понял это в ту же минуту, и вечером сидел за столом и злился на себя, и злился как раз тем противным манером, каким злится человек, который уже знает, что был неправ, и ещё не готов это сказать вслух.

Назавтра ко мне подошёл Тюрин.

— Значит, так. — Он сел на верстак, чего раньше не делал. — Ты им не ори. Ты им дай по одному делу и не давай другого, покуда первое не будет выходить с закрытыми глазами.

— Игнат Матвеич, они через три месяца уедут. Мне их надо всему научить.

— Всему не научишь. Ты одному научи так, чтоб намертво. Он с этим одним и приедет в свой колхоз, и оттуда уже дальше сам.

Я подумал и сделал, как он сказал.

Ваньке — головки блока. Одному ему, все головки за зиму, ничего больше. Севке — масляные насосы и пусковые. Третьему, Мите, — притирку на новом стенде. Валентине — дефектовку и ведомости, потому что она одна из четверых писала разборчиво.

Двадцать вторая машина показала, чего стоит новый порядок, и показала на двенадцатый день.

Пригнали её пятого. Разобрали за полсмены, и узлы разошлись по местам: коробка к Плахину, поршневая к Лунёву, головки к Ваньке.

А в головке нашлась трещина.

Нашёл её Ванька: к тому дню он перебрал их уже девять и знал, как выглядит правильная. Он позвал меня, и я посмотрел, и трещина была волосяная, между сёдлами, из тех, которые видит только человек, каждый день смотрящий на одно и то же.