Я всю свою жизнь слушал песни Владимира Высоцкого, очень любил их. Но вот петь как‑то ни разу не доводилось. Его песни несли на себе какой‑то особый, авторский шарм, над каждой строчкой, над каждой нотой будто парил хриплый, резкий голос автора.

– Спасите наши души, мы бредим от удушья, спасите наши души! Спешите к нам, – тихо пропел я, за что получил ощутимый толчок в спину.

– Сдурел⁈ – прошипел старый моряк. – Мы на море, а ты тут беду кличешь!

– Молчу‑молчу, – уверил его.

Но из головы не мог прогнать эти строки. Потом в мозгах закрутились другие. Так бывает, привяжется куплет и ты его проговариваешь про себя, проговариваешь: «В море ветер, в море буря, в море воют ураганы. В синем море тонут лодки и большие корабли. Корабли на дно уходят, с якорями, с парусами»…

Ночь, черная, беззвездная, казалось, давила сверху. Раненые лежали вдоль борта, я не видел в темноте их лиц, только белые пятна бинтов, слышал тяжелое, с присвистом, дыхание.

И сразу же далекий, нарастающий гул моторов над нами.

– Суки фашистские… – сказал, словно плюнул сквозь зубы старый моряк.

Первый взрыв ударил с левого борта. В ушах зазвенело, перед глазами поплыли круги. Видимо, первая контузия дает знать.

– Шлюпку! Шлюпку на воду! Раненых! – кричал кто‑то из моряков.

– Инструменты! Инструменты спасайте! – тонкий голос старого еврея потонул в общем гуле.

Скрипка, аккордеон, гитары отправились с ранеными. Туда же едва ли не силой запихнул дядю Ёсю. Первая шлюпка отошла, за ней вторая. Следующий взрыв прозвучал почти сразу. Сейнер начал заваливаться вбок. Осколки со свистом прошили воздух, борта, рубку…

– А я плавать не умею, – услышал за спиной голос.

Обернулся.

За моей спиной стоял Вова с тамтамом в обнимку.

– Скидывай тулуп! – заорал я. – И валенки!

Сам тоже быстро расстегнул ремень, скинул полушубок, обувь. Еще взрыв. Совсем рядом. Фонтан воды обдал тех, кто еще остался на палубе. Сейнер заваливался на бок.

Я не думал. Руки сами схватили конец пенькового линя, я потянул разматывая его. Вовины тамтамы связал быстро, пальцы работали как у матроса с двадцатилетним стажем. Спасибо Валентине, она когда‑то увлекалась макраме и я в шутку помогал вязать ей узелки. Вову обмотал веревкой и покрепче притянул к его груди его любимые барабаны. Нащупал рукой в брюках складной нож, подаренный мне после концерта у кавалеристов. Золингенская сталь все‑таки сила – два взмаха и все, конец линя змейкой волочился за бухтой, которая катилась в сторону крена.

– Прыгайте на хрен! И гребите как можно дальше, – заорал старый моряк, подталкивая нас.

Я обмотал конец веревки вокруг талии, затянул узлом.

Прыгнули. Заметил, что Вова зажмурил глаза.

Мы свалились за борт. Показалось, что попал в кипяток. Ледяная вода обожгла, дыхание перехватило, но я быстро справился с первоначальным шоком и начал грести в сторону от тонущего сейнера.

Пусть какой‑нибудь африканский божок передаст мою благодарность тому, кто сделал эти нелепые барабаны! Вова сначала ушел с головой под воду, утягивая меня, но тут же всплыл. Я изо всех сил тянул нашу «связку» в сторону. Знать бы еще – в какую?..

Это занимает очень много слов, если рассказывать, на самом деле всё уместилось буквально в несколько минут.

Тамтамы, наполненные воздухом, держали нас на воде, как поплавки. Но моих силенок было недостаточно, чтобы «отбуксировать» тяжеловеса‑чечеточника подальше. За спиной раздался звук, похожий одновременно на всхлип и на тяжелый вздох. Волна подхватила нас.

Слава Богу, нет водоворота!

– Вова! – я с трудом повернулся к нему лицом. – Вова, открой глаза!

Реакции – ноль. Да твою ж дивизию, забыл, что он глухой! Шлепнул его по лицу, раз, другой. Если сейчас он не начнет двигаться, то через пять минут смерть от переохлаждения гарантирована.

– Да Вова! – врезал кулаком.

Он открыл наконец глаза. Повезло – нас осветил луч прожектора, буквально на минуту. Самолеты удалялись, звук двигателей становился тише.

– Вова, бей чечетку! – четко, произнес я. – Быстро бей!

Он понял, начал двигать ногами. Я держался рукой за тамтамы, Вова лежал на них грудью. Когда он начал свой танец, выглядел нелепо – на лице «концертная улыбка», а губы уже синеют от холода.

Нам повезло. Нам просто невероятно, нереально повезло!

По воде снова черкнул луч прожектора и остановился на нас. Донесся усиленный мегафоном голос:

– Эй! Вы там живы? Руку поднимите, если слышите.

Я поднял руку, помахал.

Дальше как в тумане. Нас чем‑то зацепили, куда‑то подтянули. Чьё‑то ворчание:

– Мужики, помогите, тяжелый парень…

Звуки волочения. Потом меня рвануло вверх – Вова встал на ноги. Ну слава Богу, живой!

Дальнейшее как в тумане.

Кто‑то стаскивает с меня одежду.

Дальше – растирают спиртом на палубе.

Стакан у губ.

Глоток. Обожгло рот, гортань, легкие. Я просто захлебнулся, закашлялся. Когда смог двигать губами, прохрипел:

– Где Вова?

В ответ засмеялись.

Я посмотрел в ту сторону, куда показали моряки: Вова грелся, лихо отплясывая на палубе чечетку. Его ноги были замотаны какими‑то тряпками, но это не мешало ему отстукивать ритм. Руки его загребали воздух, вскидывались в верх, развороты туловища становились все быстрее и быстрее.

– Мужики, вы ему под руку не попадите – снесет за борт, вас потом будем вылавливать, – поостерегся кто‑то.

Ответом стал дружный смех.

Так‑то я понимал, что люди просто сбрасывают напряжение, поскольку для веселья других причин не было.

Нас подобрал большой санитарный корабль, фактически – плавучий госпиталь. Я попытался встать на ноги, но на мои пятьдесят пять килограммов стакан спирта подействовал, как удар дубины. Я рухнул на палубу, перед глазами мелькали Вовины огромные ступни – какое‑то время. Потом кто‑то сказал совсем рядом:

– Смотри‑ка, мальчонка совсем к спирту не приучен.

Дальше меня куда‑то отнесли, потом почувствовал тепло – укрыли ватным одеялом. Я натянул его на голову, закутался поплотнее и заснул окончательно.

Утром меня растормошила молоденькая медсестра. Я с трудом разлепил глаза, сел и застонал – голова раскалывалась, во рту, как иногда говорил мой тесть, будто кошки нагадили.

– Держи вот, – девушка подала мне большую эмалированную кружку с водой.

Вода с похмелья – амброзия, бальзам. Но учту, что Коля Шестаков явно не имел опыта употребления спиртного.

– Вы оденьтесь, мы тут вот вещичек собрали, – продолжила медсестра. – Уж не обижайтесь, что нашли. Гимнастерку и брюки я у кочегаров просушила, а остальное… Бушлат большеват, наверное, будет.

– Спасибо, – поблагодарил её.

Девушка улыбнулась, протянула руку и погладила меня по волосам.

– Вам бы в баню, соль смыть, – она не торопилась уходить, но кто‑то крикнул:

– Варвара! Иди, может у тебя получится успокоить.

– Кого успокаивать нужно? – спросил её.

– Да дети. Тут мальчонку накормить не можем. Ревет, просит капусту. Мы уж умаялись с ним. Ну нет капусты, только квашеная. А он плюется. А вы одевайтесь быстро, уже почти все на берегу.

Медсестра тут же вскочила и быстро ушла.

Я взял гимнастерку, всю в белых разводах соли, смял её, встряхнул. Оделся быстро. Бушлат был великоват, но сойдет – теплый, главное. Намотал портянки, сунул ноги в кирзовые сапоги. Размера на два больше, но тоже пока выбирать не приходится.

Вова стоял у трапа, уже на берегу. Матросский бушлат был ему маловат, рукава едва доставали ниже локтей, и он мне напомнил сейчас одного мультяшного героя – Папая. У того руки так же торчали из рукавов.

Точно, спирт – не моё. Всякая ерунда в голову лезет. Сейчас главное – найти дядю Ёсю и Вацлава. Боже, пусть они благополучно доберутся до берега! Их шлюпки точно не подобрали. Будь они на борту, Иосиф Самуилович уже бы был возле меня, причем точно отыскал бы мне и одежду по размеру, и обувь. И уж его было бы слышно обязательно, старый настройщик не умел быть незаметным. А Вацлав сейчас был бы рядом с детьми.