– Конфликтные, – ответил я. – Меня когда в Керченском проливе недавно вот выловили, сунули стакан спирта для согрева. Так я сразу с ног и потом едва выжил. Не мое, однозначно.

– Вот так и скажи, что мол, полная непереносимость. И не принимай за чистую монету ничего, и никого не считай другом. Впрочем, сам увидишь, – Леонид Осипович закинул ногу на ногу, достал серебряный портсигар, открыл.

Я глянул – «Герцеговина Флор», то же, что курит Сталин. Утесов закурил, выпустил струю дыма и продолжил:

– За языком следи. Товарищ Сталин очень непредсказуемый человек. Один всю правду выложит, еще и с критикой на руководство страны – и ничего. А другого за невинное замечание может отправить туда… – тут он снова затянулся, – откуда не возвращаются. Вот, к примеру, взять Михаила Кольцова. На моих глазах все произошло, на приеме, в тридцать восьмом году. Михаил Кольцов – знаменитый журналист. Он, по сути, создал новый «Огонек». Потом был корреспондентом газеты «Правда» в Испании, но фактически являлся негласным представителем советского руководства в стране. Так вот, что случилось на том приеме? По возвращению из Испании, Кольцов был приглашен на празднование седьмого ноября, если я не ошибаюсь. Все уже изрядно выпили, я рядом с Кольцовым стоял, еще люди рядом были. Кольцов, как всегда, рассказывал байки. Он вообще рассказчик был необыкновенный. Тут товарищ Сталин подходит к нам и спрашивает: «А скажите, Михаил, как вас в Испании называли? Мигуэль?» Кольцов отвечает: «Михаэль, товарищ Сталин». Сталин с нажимом на «Г», говорит: «Так вот, товарищ МиГуэль, если вы попытаетесь нам изменить, мы все тут благородные гишпанцы. – и он так медленно обвел нашу компанию тяжелым взглядом, – сделаем так, чтобы ваше имя никогда не забыли».

– А Кольцов что?

– А что Кольцов? Он ничего не понял, стоит, улыбается. Иосиф Виссарионович публично обнял его, похлопал по спине и отошел. Вроде бы ничего такого и не было сказано, но этот прием оказался последним, на котором видели Кольцова. Через месяц он был арестован. Одни говорят, что его расстреляли, другие – что он в какой‑то из тюрем, третьи болтают, что он снова на задание. Но выводы сделали все. Так что любой разговор с товарищем Сталиным – это рулетка, – он еще раз затянулся, глубоко, долго, выдохнул дым и добавил:

– Русская рулетка.

Открылась дверь и Власик пригласил нас следовать за ним.

Застолье уже было в разгаре. В столовой, за большим столом, который был накрыт достаточно просто, но с большим количеством разномастных бутылок, сидели главные люди Советского Союза: сам Сталин, рядом с ним поблескивал пенсне Лаврентий Павлович Берия; по левую руку от вождя расположился Молотов; следом пухлый и потный Маленков, одетый во френч военного образца; седой, с козлиной бородкой, Калинин был тут же и уже изрядно пьяный.

Напротив Сталина, с другого торца стола сидел Жуков. Сразу на ним, напротив государственных деятелей, расположились военные. Генерал Конев сидел по левую руку от Жукова. Они о чем‑то горячо спорили. Слышал, что эти двое терпеть друг друга не могут, однако на время войны все их противоречия отошли на второй план. После Конева человек в летной форме – Голованов, командующий авиации дальнего действия. Рядом с ним очень пожилой военный – Штименко, пышноусый и улыбчивый. Еще я узнал Шапошникова – начальника Генштаба. Он мне напомнил кукольного конферансье в бессмертном «необыкновенном концерте». Настолько был похож, что я живо представил. Как он говорит: «Шахерезада Ивановна»…

– Товарищ Жюков, – Сталин произнес это тихо, но услышали все и разговоры моментально смолкли, – а где у нас товарищ Буденный? Почему его нет за нашим столом?

– Немножко не доехал, – ответил Сталину Берия. – Скоро будет.

Сталин кивнул ему, потом показал рукой на свободные стулья и пригласил нас с Утесовым:

– Садитесь, товарищи артисты.

Мы сели. Я поставил гитару рядом, прислонив её к спинке стула.

На столе все было очень по‑простому, никаких изысков: мясная нарезка, квашеная капуста в глубоких мисках, хлеб, нарезанный толстыми ломтями и курица – одна, на всю честную компанию. По сравнению с новогодним столом в театре сегодня было очень скромно.

Сталин, как добрый хозяин, угощал:

– Ви кушайте, кушайте, проголодались наверное?

– Курочка хороша, но маленькая, – хохотнул Утесов.

– Пододвиньте курицу Леониду Осиповичу, – Сталин махнул трубкой подавальщице. – Пусть кюшает.

Утесов оторвал от тушки ножку, вторую рванул и подал мне. Я кивком поблагодарил его и положил на тарелку, рядом в соленым огурцом и помидоркой. Есть не хотелось совсем. Взял в руки гитару, начал перебирать струны.

Собирался спеть сегодня другие песни, но, глядя на Иосифа Виссарионовича, почему‑то в голове звучала совсем иная мелодия. Запел, и разговор за столом смолк.

– Я «Як» – истребитель, мотор мой звенит, небо – моя обитель, но тот, который во мне сидит, считает, что он – истребитель. В этом бою мною «Юнкерс» сбит, я сделал с ним что хотел, а тот, который во мне сидит изрядно мне надоел, – я пел и сожалел, что нет в голосе той хрипотцы Высоцкого, которая придает песне силу.

Утесов забыл про курицу и слушал песню. Глаза его горели, и я понимал, что эта песня в его исполнении зазвучит совсем по другому – более органично, что ли?

– Я в прошлом бою навылет прошит, механик меня заштопал, а тот, который во мне сидит, опять заставляет в штопор…

Вроде бы пел для всех, но сам я знал, что пою только для Сталина. Он, скорее всего, тоже это понял. Иосиф Виссарионович смотрел на меня так серьезно, с таким пониманием, что брала оторопь.

– Хорошая песня, – сказал Сталин, когда я спел последнюю строчку. – Правильная песня. Слова правильные: «Мир вашему дому». Если воевать, умирать надо с такими словами. Но не ваша песня, – и он прищурился.

– Вы правы, товарищ Сталин, не моя, – согласился с ним. – Я слишком молодой для этой песни. И голос другой должен быть.

– У меня и голос подходящий, и внешность, – вроде бы в шутку, произнес Утесов.

– Если Николай не против, то да – и голос будет правильный, и внешность, – поддержал его Сталин.

Буденный вошел в обеденный зал, когда я уже заканчивал песню.

– Добрая песня. Но ведомого жалко, – сказал Семен Михайлович, разглаживая усы.

– Всех жалко. Керченский полуостров как будем сейчас жалеть? – Сталин обвел присутствующих тяжелым взглядом. – Вместе жалеть или по очереди? Какую сначала? Сорок седьмую жалеть будем? – трубка развернулась в сторону Жукова. – Или сначала пятьдесят первую пожалеем?

– Тогда уж сорок четвертую, – заметил Буденный. – Оставлять надо Керчь, не удержим мы Крым. И я согласен с товарищем Жуковым полностью.

– Я то же самое предложил Мехлису, а он что сделал? Единственного грамотного и волевого командующего снимать собрался. Толбухин справится с командованием. А снимать надо Козлова. Слабоват для командующего фронта, – Жуков смотрел на Сталина в упор.

Я знал, что в той, моей жизни случится в Крыму и язык у меня буквально чесался, рассказать прямо сейчас, что произойдет.

Но – а произойдет ли?..

Уже заметил некоторые расхождения с той историей, которую я помнил, и сейчас мне «повезло» оказаться за одним столом с людьми, которые принимают решения.

Трубка Сталина завершила круговое движение, показав на меня.

– Ви вернулись с Крыма, товарищь Щестаков, – Иосиф Виссарионович смотрел на меня. – Как ви оцениваете обстановку?

– Если наши войска оставят Крым, то удастся сохранить не только людей, технику, но и не допустить врага к Майкопу. И вообще на Северный Кавказ. Это стратегическое отступление. В том, чтобы дать размазать три армии, ума много не надо. А Козлов не удержит фронт, – сказал я прежде, чем сообразил прикусить язык.

Я замолчал в тот самый момент, когда Леонид Осипович незаметно для остальных, под столом, наступил мне на ногу.