— А вы свои скрипки с собой носите, — резонно заметил Вова.

— Так то скрипка, она нежная, — ответил настройщик, прижимая к груди свой инструмент.

— Барабаны тоже нежные, я их люблю, — ответил Вова и, подхватил тамтамы и пошел на выход.

Я улыбнулся. Забрать «барабаны» у этого большого ребенка нереально.

Женщины уже поднялись в нашу комнату, а мы с Иосифом Самуиловичем задержались у стола дежурного.

— Егорыч просил передать, чтобы вы, как вернетесь, сразу доложили Корзунову, — сообщил нам парень. — Тот несколько раз о вас справлялся.

И протянул мне трубку телефона.

Я попросил соединить с Главполитуправлением, потом сказал внутренний номер и ждал, пока соединят с Корзуновым.

— Вернулись? Отлично! — в голосе старшего политрука не слышалось радости, только огромная усталость. — Шестаков, завтра с утра жду тебя в Главреперткоме. Всю плешь проели по поводу вашего репертуара. Совещание будет. И писателя с собой захвати.

— Какого писателя? — не понял я.

— Того, который письма Мехлису строчит. Нашелся мастер эпистолярного жанра на мою голову! — прорычал мне в ухо Корзунов и отключился.

— Иосиф Самуилович, — я положил трубку и повернулся к старому еврею.

Но он уже топал по лестнице, поднимаясь на второй этаж. Быстро догнал его и спросил:

— Дядя Ёся, там Корзунов кажется очень зол на вас. Что за письма вы Мехлису отправляли?

— Какие письма? Разве это письма? Так, одно маленькое письмецо с нотами и словами твоих песен, — ответил мне дядя Ёся. — От себя только просьбу добавил: передать в Союз композиторов, — он притормозил, серьезно посмотрел на меня и воскликнул:

— Вот таки скажи мне ответ на один простой вопрос: если Иосиф Самуилович тебя человеком не сделает, то кто сделает⁈

Я растерялся, впервые не зная, что ему ответить. Управлять дядей Ёсей можно было примерно так же успешно, как погодой.

Он постучал в дверь нашей комнаты.

— Входите! — послышался из-за двери голос Зинаиды Ованесовны.

Пока я разговаривал по телефону и потом выяснял у Иосифа Самуиловича, что он отправлял Корзунову, женщины уже скинули полушубки, валенки и разбирали вещмешки. Зоя перекинула через плечо полотенце и упорхнула в душевую. Вова сидел у стола и гипнотизировал взглядом подаренный Кацнельсоном боченок.

— Ой-вэй, кушать надо хорошо и часто — по возможности, — запричитал дядя Ёся.

Он быстро снял полушубок, повесил его на вешалку у двери, потом устроил скрипку на одной из пустых кроватей.

— Кто сегодня назначит себя дежурным по кухне? — спросил он.

— Наверное, я, — ответил ему.

— Тогда готовься к трудовым подвигам! — Иосиф Самуилович вручил мне бочонок, прошагал к одному из мешков, которые привезли после концерта от Ильи Несуновича, поднял его и быстро покинул комнату.

Я тоже не стал задерживаться, присоединился к нему буквально через пять минут. Вошел на кухню и невольно остановился.

— Ничего себе! Это откуда? — вырвалось у меня.

— Я бы ответил, что от верблюда, но эти звери вряд ли когда-нибудь кушали ту амброзию, которую мы сейчас приготовим, — ответил Иосиф Самуилович.

Бочонок уже был открыт и я заглянул — квашеная капуста! Скулы свело от предвкушения, во рту собралась слюна. Рядом, на столе лежали клубни картофеля, морковь и две свеклы — слегка дряблых, но на борщ пойдут. Тут же, завернутый в пергаментную бумагу, лежал шмат сала. Рядом краюха хлеба, от которой Иосиф Самуилович ловко отрезал несколько ломтей. То же самое проделал с салом, соорудил бутерброды и, уложив их на фаянсовую тарелку, скомандовал:

— Коля, тебе доверяется покормить наших женщин и Вову. И сам перекуси. Потом возвращайся, чистить картошку.

— А вы, Иосиф Самуилович? — спросил его.

— Ой-вэй, юноша, таки разве можно быть на кухне и одновременно быть голодным?

Я не стал спорить.

Вова, заглотив свой бутерброд, тут же отправился «помогать» на кухню. Мы посидели чуть дольше с Зинаидой Ованесовной, но потом тоже отправились к дяде Ёсе. Он колдовал над кастрюлей, словно волшебник. Скоро непередаваемый аромат борща заполнил кухню, поплыл по коридорам.

Я первым налил в миску и, заметив взгляд Иосифа Самуиловича, сказал:

— Пойду дежурному отнесу. Парень сидит там, слюнки глотает.

Осторожно держа на весу тарелку с горячим супом, спустился вниз.

— Вот спасибо! — не сводя взгляда с угощения, поблагодарил дежурный.

— На здоровье! — ответил ему.

Он взял ложку, зачерпнул, но не успел поднести ко рту — зазвонил телефон.

— Общежитие Главполитуправления, — ответил дежурный. — Да. Есть!

И передал трубку мне.

— Николай Шестаков, командир агитбригады «Огонек», — сразу по всей форме представился я.

— Шестаков, планы меняются, — услышал я в трубке голос Корзунова. — С утра собирайтесь в дорогу. Завтра после Главреперткома сразу выдвигаетесь в Наро-Фоминск… Ты ведь из Наро-Фоминска? Вот заодно родной город посмотришь.

После ужина я набросал слова еще одной песни. Не помню, когда она была написана точно, то ли в сорок втором году, то ли в сорок четвертом, но даже не стал заморачиваться этим вопросом. Её исполнял Утесов, и не удивлюсь, если он уже репетирует.

— Иосиф Самуилович, тут песня для вас, — я передал листок дяде Ёсе. — Доставайте свои волшебные нотные тетради.

Напел ему мелодию, Иосиф Самуилович быстро записал ноты.

— Я где-то это уже слышал, кажется, Лазарь Ёсифович ее готовится хорошо спеть.

— Лазарь Ёсифович? — не понял я.

— Да, Вайсбейн. Он в том же коммерческом училище в Одессе учился. Какие люди оттуда выходят, какие люди! — он воздел руки к потолку, будто к самому Богу. — Я всего на шесть лет его старше, и когда он начал учиться, я уже начал настраивать скрипки. Но вот я свою фамилию Кушнер не стал менять, а Леня поменял, и таки хорошо поднялся, скажу тебе.

— Вы сейчас про Утесова говорите? — догадался я.

— Таки, а что удивляться? Наша небольшая Одесса — кузница больших талантов, — сообщил мне еврей, в голосе звучала гордость за родной город. — Хорошая песня… — он промурлыкал себе под нос мелодию куплета. — В этом есть что-то настоящее, — кивнул он. — Но почему я? Голос у меня не ахти какой.

— Как раз ваш голос и подойдет, зря переживаете, — успокоил его. — И потом, если ее спою я, то у слушателей случится когнитивный диссонанс. Образ не тот у меня, зеленый слишком. Это как если бы наша Зинаида Ованесовна партию Джульетты исполнила. Споет она, без сомнения, великолепно, но вот представить ее пятнадцатилетней девушкой у публики не получится. Так же и здесь. Я думаю, эту песню должен петь взрослый мужик, желательно прокуренным голосом.

— Ой-вэй! Даже для такой хорошей песни я не стану брать в рот эту гадость! — воскликнул Иосиф Самуилович, всплеснув руками. — Хватит, что у нас Михалыч таки дымит, как все трубы завода «Серп и молот» одновременно. Может, ему предложить спеть? — и он хитро посмотрел на меня.

— Думаю, что спеть он сможет только одну песню — про его новый автобус, — я рассмеялся.

— Тихо, люди уже спят, — дядя Ёся кивнул в сторону кроватей. — Пойдем на кухню, там можно тихонько отрепетировать.

Я взял аккордеон, дядя Ёся сгреб со стола ноты и мы тихонько вышли, притворив за собой двери. На кухне я заиграл на аккордеоне, Иосиф Самуилович спел, хмыкнул, спел еще раз — уже без музыки.

На кухню заглянул кто-то из жильцов общежития, в исподней рубахе и галифе, ноги были обуты в мягкие бурки.

— Мне показалось, что Утесов поет, — сказал он, подозрительно посмотрев на дядю Ёсю.

— Вам неправильно показалось, молодой человек, — ответил ему Иосиф Самуилович. — Если мы громко репетируем, то будем потише, чтобы не мешать спать.

Хмурый человек бросил еще один подозрительный взгляд, но не стал больше ни о чем спрашивать, ушел.

Иосиф Самуилович кивнул мне, я тихонько наиграл мелодию, он спел песню еще раз, удовлетворенно хмыкнул и заметил: