– Пожалуйста, спойте что‑нибудь народное, – снова попросили из зала. – Что‑нибудь душевное!

Я заиграл, запел, и только потом спохватился, что песня никак не праздничная. Но останавливаться не стал.

– Когда мы были на войне, когда мы были на войне, то каждый думал о своей любимой или о жене…

Не то! Совсем не та песня и не то настроение! Я резко схлопнул меха и, прервав песню, сказал тихо:

– Не та песня, которой заканчивают такой концерт… – в зале наступила тишина, которую в плохих любовных романах называют «оглушительной», и каждое мое слово казалось громким. – Давайте я вам спою другую? Про войну сейчас много песен, а я хочу спеть про мирную жизнь, которая, я в это верю всем сердцем, настанет очень скоро, – в зале захлопали, а я запел, под баян, проигнорировав вопросительный взгляд дяди Ёси, который, судя по его озадаченному лицу, пытался угадать, что я буду сейчас петь.

На лицах присутствующих на концерте появилось непонимание: как так, война идет, надо ненавидеть фашистов и петь о том, как мы их победим, а здесь песня о том, что будет после Победы?..

– Выходил на поля молодой агроном, говорил, что земля вся в наряде цветном. Хороша земля, мой край дорогой, люблю тебя всей русской душой! Хороша земля, мой край дорогой, люблю тебя всей русской душой! – я пел и видел, как расслабились в зале, как каждый, кто сейчас слушал эту песню, представляет пшеничное поле, на которое не падают бомбы, солнце и синее небо без рева самолетов, и агронома – простого русского парня, который любит свою землю, любит свою работу.

– Он не спал допоздна, на рассвете вставал, чтобы больше зерна каждый колос давал! Хороша земля, мой край дорогой, люблю тебя всей русской душой! Хороша земля, мой край дорогой, люблю тебя все русской душой…

Я пел, а в душе рефреном звучала совсем другая песня: «Колхозное поле, колхозный амбар, и в клубе колхозном играет баян. Скажи, председатель, кому мы нужны? Живем мы. Как будто, во время войны»…

Вслух же лились совсем другие слова:

– Ветер кудри трепал, золотистый ленок, агроном напевал у колхозных дорог. Хороша земля, мой край дорогой, люблю тебя всей русской душой, – я пел, а в голове снова стучало: «Зачем разорили деревни страны, такого не знали во время войны»…

Я мотнул головой, прогоняя наваждение, и дальше запел уже полностью отдавшись музыке:

– Молодой агроном не уходит с полей, он приходит сюда как к невесте своей. Хороша земля, мой край дорогой, люблю тебя всей русской душой!

– Ой, девоньки, мне б того агронома, уж я б его залюбила, прям там же, на его поле, в колосках‑то – мечтательно произнес кто‑то из слушательниц, вызвав дружный смех в зале…

Домой летели уже по темноте.

– Когда мы последний раз спали, Коля? Твоя молодая память может подсказать это обстоятельство моему старческому склерозу? – спросил дядя Ёся, вглядываясь в темноту за иллюминатором.

– Ваш склероз бы еще спросил, когда мы последний раз ели? – проворчала Зинаида Ованесовна.

– Долетим до Москвы, там будем и отъедаться, и отсыпаться, – пообещал я скорее себе, чем своим спутникам.

Когда прибыли в столицу и я наконец рухнул на свою кровать, то о еде и не вспомнил. Но про НКВДшников, прежде чем заснуть, подумать успел: «Если я им нужен, пусть несут меня к себе сами. Я сплю»…

Проснулся, когда уже солнце готовилось закатиться. В комнате тихо разговаривали, и я, продрав глаза, увидел Михал Михалыча.

– Проснулся? Ну и отлично! – он кивнул на стол, где в тарелках дымилась каша с тушенкой. – Давай ешь быстро, собирайся и я тебя к Корхунову отвезу. Разговор будет, как я могу скромно предположить, очень серьезным.

В кабинете старшего политрука я был примерно через сорок минут. Умыться, надеться парадную форму, которую мне подарили перед выступлением на даче Сталина, и доехать – все это заняло немного времени. После выступлений в Севастополе у меня было двойственное чувство: с одной стороны душевный подъем, а с другой ощущение провала. Почему так, сам не понимал.

Корзунов был на месте, как сказал его помощник – ждал меня.

– А, явился, – произнес Виктор Иванович, увидев меня. – Ну проходи, поэт‑песенник, – и он указал на стул справа от себя.

Я почему‑то уточнил:

– На стул?

– Пока на стул, может дальше еще куда посадят, – пошутил он двусмысленно.

Шутка мне не понравилась и потребовал:

– Давайте сразу начистоту? К чему мне сейчас готовиться, учитывая откровенный публичный донос Нагибина в центральной газете?

– Обороты немного сбавь, – Корзунов усмехнулся, посмотрел на меня с каким‑то новым интересом. – Нагибин, фактически, подставил под сомнение и мою работу, и работу всего Главполитуправления, и именно за это ему пришлось отвечать. Отделался объяснительными. Что е касается твоей судьбы… тут скажи спасибо своим поклонникам. Для меня, кстати. Это тоже стало неожиданностью, но на Радио приходят сотни писем, адресованных как агитбригаде Огонек, так и тебе лично. Люди просят повторить передачу, спеть еще те песни, что ты уже исполнял по радио. Много писем из действующей армии с просьбами дать твой адрес или передать тебе письма. Так что будешь сам разбираться и отвечать. Но товарищу Сталину уже доложили о ситуации.

– И что он сказал? – спросил я.

– Ничего не сказал. Пожал плечами, махнул трубкой и говорит: «Хорошо поет. Пусть поет дальше». Но мне лично сделали замечание о том, что ваша фронтовая агитбригада «Огонек» работает без политрука. Так что, Николай, тебе предстоит с завтрашнего дня начать учебу на курсах политических руководителей при Военно‑политической академии имени Ленина. Направление возьмешь у моего помощника, документы уже готовы. Адрес знаешь? На Большой Садовой?

– Михалыч довезет, – подумал я вслух.

– Михалыч тебе не таксист, – вспылил Корзунов на ровном месте, но тут же остыл:

– Не обращай внимания, сказывается переутомление, раздражаюсь по малейшему поводу. Ладно, пока иди, и ничего не бойся. Пока я здесь, вашу агитбригаду никто не тронет, – он потер ладонью шею и добавил:

– Пока…

– А потом что? – спросил его, прежде чем выйти.

– А потом приведем агитбригаду Огонек в соотвествие с руководящими документами и прикомандируем к какому‑то концретному фронту. А к какому – определимся позже. Свободен, Николай, можешь идти.

Я вышел, забрал у помощника документы: направление, характеристику, рекомендацию Корзунова. Настроение улучшилось, по крайней мере, теперь я знаю, что будет дальше. И НКВД, видимо, либо потеряло ко мне интерес совсем, либо этот интерес отложен до «лучших времен».

Вниз с лестницы я спускался едва ли не вприпрыжку, самому не терпелось начать учебу. Вышел из здания, вдохнул полную грудь весеннего воздуха и подумал самое банальное, что можно было в этом случае: «Жить – хорошо!»…

Пошел к нашему автобусу и уже устроился на откидном сиденье возле кабины Михалыча, когда увидел, как из остановившегося автомобиля вылез красавец‑мужчина, под метр восемьдесят ростом. Одет с иголочки, одежда ладно подогнана, на ногах начищенные до блеска хромовые сапоги, на голове каракулевая шапка с поднятыми ушами.

Он направился к зданию Главполитуправления. За ним, увиваясь, как шакал Табаки за тигром, семенил Нагибин. Журналист забегал то справа, то слева, заглядывал представительному человеку в глаза и что‑то пытался сказать. Тот досадливо отмахнулся от него.

– Ни хрена себе! – воскликнул Михал Михалыч. – Виктор Семенович собственно персоной пожаловал!

– Да кто такой этот Виктор Семенович? – воскликнул я.

Ну не знаю я в лицо всех государственных деятелей, всех военных и политиков! И Википедию я в той своей прошлой жизни не зазубривал!

– Кто? – Михалыч глянул на меня со значением. – Абакумов, вот кто. И мне очень интересно, по чью душу он здесь появился?