Когда мы приехали, в воздухе шел бой. Наши истребители отогнали от города несколько юнкерсов и один мессершмидт. Один из них, вывалившись из строя, оставляя за собой жирный дымный хвост, с гулом понесся к земле. Юнкерсы, лихорадочно отбомбившись куда попало – в основном на лес – тоже ушли, низко, почти над самыми кронами деревьев.

Мы прошли по окопам, по ходу сообщения, до большого блиндажа.

– Ну наконец‑то, добрались! – воскликнул подтянутый военный с серым от усталости лицом.

Тут же сидели связисты, тут же азбукой Морзе стучал радист. Звонил телефон, люди входили и выходили.

Когда вошел плотный человек в шапке‑ушанке и обычном армейском полушубке, все замерли, вытянувшись по стойке смирно.

– Работайте, работайте, товарищи, – сказал он, махнув рукой.

– Товарищ генерал, вот, артисты прибыли, – доложил усталый начальник штаба.

– Отлично! Смотри, как прытко работает политуправление в Москве! Мы не успели взять Андреаполь, тут же артисты прибыли, – он сел к грубо сколоченному столу, хлопнул ладонью по колену и, нахмурившись, сказал:

– Чем думают там, в Москве? Вот на полдня раньше бы прибыли и в самое пекло попали бы! Такая заваруха была, – он серьезно посмотрел на нас. – Ладно, раз приехали, назад вас не отправишь. Курасов, распорядись, чтобы устроили на отдых товарищей артистов, и охрану выдели – мало ли что?

– Я уже приказал, накрывают их автобус маскировочной сеткой, – доложил начальник штаба. – А вот где петь будете – это вопрос. Если перерыв в боях будет, выкроим время для концерта.

Он встал, махнул рукой и быстро вышел.

Дальше мы шли по окопам, пригибаясь, но все равно сверху сыпалась земля, свистели пули, стреляли наши артиллеристы и немецкие. Нам выделили просторную землянку, с деревянными нарами вдоль стен. Михалыч сразу улегся и, блаженно улыбнувшись, прошептал:

– Хоть ноги вытянуть нормально!

– Лева, ты тоже давай, принимай горизонтальное положение и не дергайся никуда. Тебе надо прийти в себя, – распорядился я.

Зайцев не стал спорить, прилег на противоположной от Михалыча постели.

Дядя Ёся достал из своего вещмешка сухари, тушенку, ложки. В землянке была печурка, тут же вскипятили чайник. Перекусили быстро, просто надо было поесть, просто восполнить силы.

Концерт состоялся в большом блиндаже рядом со штабным. Народу набилось много – человек пятьдесят. Все грязные, в земле, многие с повязками на головах, с перевязанными руками. Даже раненые, бойцы продолжали сражаться. Они все смотрели в глаза смерти, может, от этого их лица были сейчас спокойными, даже отрешенными. Короткая пауза между боями…

Подумал, что герои не только те, о ком потом будут писать в книгах. Герои – все они, каждый, кто воевал. Здесь даже самый незаметный кашевар на полевой кухне – герой.

Я заранее со своими не обговаривал сегодняшний репертуар. И концерт начал сам, пел, переводя взгляд с одного лица на другое.

Играл на гитаре, струны легко отзывались на прикосновение.

– День, ночь, догорает свеча. В снег, в дождь, ты стоишь у окна, – начал я тихо. – Слезы, твои, каплями по стеклу. В моем сердце твой голос: «Не отдам никому!»…

Припев пел уже более сильно:

– Под прицельным огнем, когда выхода нет, нету сил и надежды от смерти уйти, вижу слезы твои, и твой голос в груди мне кричит: «Я всегда рядом с тобой, прошу тебя, только живи»…

Эту песню написал Вячеслав Безверхних, и его авторские песни я и слушал, и пел сам. Пожалуй, последние песни, что выучил перед тем злополучным ударом лопатой.

– Снова штурм, бой, за накатом накат, – я пел все сильнее, ритм все ускорялся. – «Никого в живых не осталось», – скажет медбрат. В небе, над нами, злобно птицы кружат. Нет, я не погибну сегодня, вспоминая твой взгляд.

В песнях этого автора была такая душа, и такая боль, что невозможно слушать спокойно. Бойцы опускали глаза, кто‑то прикрыл лицо ладонью. Вспоминали своих жен, невест, подруг, матерей. Мать скорее всего могла сказать: «никому тебя не отдам»…

Я скосил глаза на Зинаиду Ованесовну. Она плакала, молча, тихо, и оттого страшно. Слезы катились по её совершенно спокойному лицу…

– Взрыв, и все стало так тихо. Ясно вижу тебя. Надо мной ты склоняясь, целуешь, обнимая меня. Громким криком твой голос: «Просыпайся, вставай! Никому, никогда не отдам тебя слышишь, слышишь, не умирай»…

Песня оборвалась, мой голос взлетел куда‑то под потолок и затих. В блиндаже стояла тишина. Солдат в первом ряду, еще совсем мальчишка, но уже седой, украдкой смахивал слезу.

Зинаида Ованесовна вытерла лицо платком, который подал ей внимательный дядя Ёся. Настройщик взял в руки скрипку и кивнул Вове.

– Жди меня и я вернусь… – начал наш барабанщик под нежные звуки скрипки.

Пожалуй, это лучшее продолжение концерта, начатого с такой минорной темы.

– А давайте что‑нибудь повеселее? – оказывается, генерал Еременко тоже присутствовал здесь, где‑то в задних рядах слушателей.

– Да запросто! – вперед вышел Зайцев.

Они с капустой спели «сизого голубочка» под восторженные крики бойцов. Потом мы все вместе спели песню «Белорусский вокзал», дальше «На позицию девушка провожала бойца». А последний штрих остался за мной.

Я спел «Надежду»…

Уже заканчивал песню, когда увидел, как от входа в блиндаж к генералу Еременко пробирается адъютант. Он что‑то зашептал генералу на ухо. Тот встрепенулся и громко сказал:

– Товарищи бойцы и командиры, даем отдохнуть артистам. Все по местам, ситуация осложнилась.

Блиндаж быстро опустел. Мы подхватили инструменты и тоже покинули «концертную площадку». Но было тихо – ни бомбежки, ни звуков боя, ни канонады.

Капуста как‑то незаметно пропал. Я даже не понял, в какой момент он отстал, свернул в другой ход сообщений, что ли? Догнал он нас уже возле самого автобуса.

Автобус, затянутый маскировочной сеткой, стоял там же, где мы его оставили – под гигантскими соснами. Под маскировочной сеткой его точно сверху не разглядеть.

Капуста был не один, его сопровождал боец с котелками в руках. Вацек тоже не пустой, он нес в руках мешок.

– Сухари, – ответил он на мой вопросительный взгляд.

– Хорошо, что тылы подтянулись, – рассказывал краснармеец, выставляя на стол немудреное угощение – кашу, хлеб – ароматный и еще теплый. – Шутка ли – триста километров прошли за месяц! Немца в хвост и в гриву гнали и гоним дальше. И будем гнать! У Еременко хорошо снабжение поставлено. У нас даже пекарня своя есть, передвижная. В других местах хуже, конечно.

– С нами отужинаете? – предложил ему.

– Спасибо, но откажусь, дел много. Да и уже повечерял. Но вы ешьте, ешьте, товарищи артисты, как хорошо вы пели! Вот прямо в голове крутится: «Кому войну надо? Никому не надо! Кому войну нужно – никому не нужно!», – ну кроме как гаду дикому – фашисту.

И он покинул автобус.

Мы ели молча, сказывалась усталость, да и проголодались изрядно. Вова, прежде чем поесть, покормил кота, выбрав из своей тарелки тушенку.

– Ешь, Пушок, ешь, маленький, – приговаривал он, с умилением глядя, как кошка, с утробным урчанием, поглощает пищу.

– А где Бабушкин? Кто‑нибудь видел Степу? – спросил Зайцев.

– Он там свои вопросы решает, – ответил ему Капуста. – В штабе разговаривает. Поручения у него из штаба фронта. Да, еще что – разведчики вернулись, так что думаю, Степан Филиппович, как пить дать, придет с новостями.

Рязанская физиономия Бабушкина, когда он вернулся, сияла, как начищенный самовар.

– Наши Торопец взяли! – сообщил он на выдохе. – Партизаны тоже очень помогли. Завтра туда подкрепление отправляется, и мы можем с ними до Торопца дойти, – он посмотрел на Зинаиду Ованесовну. – Может быть, с сыном свидитесь.

Певица подняла взгляд вверх и что‑то горячо зашептала на армянском, подозреваю, что помолилась.

– Вы не шутите, – закончив молитву, спросила она с недоверием в голосе. – Это действительно так?