— Нашего доброго мальчика где-то там, на небе, действительно-таки любят, — Иосиф Самуилович повторил свою недавнюю фразу и добавил:

— Очень…

Закончив танец, армянка замерла. Военный захлопал в ладоши, подошел к ней и, осторожно взяв её руку, поцеловал. Зинаида с достоинством королевы приняла знак внимания.

Вова не мог налюбоваться на подарки. Тамтам клоуна Карандаша был меньше остальных и замысловато оплетен сверху веревкой: узелки, петельки, завитушки — на манер макраме.

Вова взял наш тамтам в руки, погладил его и сказал:

— Это самый младший, — и осторожно, пальцами, начал потихоньку постукивать.

— Имею нескромность спросить, откуда у генерала Белова появились тамтамы? — поинтересовался Иосиф Самуилович. — Ими, как я правильно имею предположить, не воюют?

— Лейтенант Колесник, — представился военный. — Порученец генерала Белова. Он меня и отправил к вам. Так-то случайно отпуск вышел, всего на два дня в столицу, потом догонять буду, корпус вперед пошел. А барабаны… Они нам в качестве трофеев достались…

Рассказывал Колесник ярко, интересно, иногда приукрашивая реальность для большей убедительности.

— Я командовал отрядом разведчиков тогда. Освобождали Ясную Поляну. Пехота попросила помочь. Место, сами понимаете, особое — Лев Николаевич Толстой там жил, — он посмотрел на нас, потом на Вову и почему-то решил пояснить для него:

— Ну который «Хаджи-Мурата» написал, про казаков.

— Я Толстого в школе читал. Сказки. Так плакал, такие сказки грустные, мне всех жалко было, — сообщил Вова.

Мы переглянулись, а Иосиф Самуилович тихо пробормотал:

— Устами младенца… — и замолчал на полуслове.

— Так что там дальше? — обратился я к Колеснику.

— Писатель хороший, правильно все описал, жизненно. Мы, казаки, шибко его уважаем. А тут немцы в Ясной Поляне… И ведь так серьезно там укрепились, что только бомбить и артиллерия! А как бомбить, если место, считай что, священное? — он развел руки в стороны и пожал плечами. — Пехоту послать, так столько людей поляжет… Генерал Белов вызвал нас и дал задачу: сделать так, чтобы поместье и поселок при нем взять с минимальными потерями.

— Сложная задача, — заметил я. — И как вам это удалось сделать?

— Детали я вам не буду рассказывать, это надолго. Считай три дня провозились, пока все подходы разведали, пока… — он замялся, — ну подготовились, короче. А потом все разом туда ворвались, и пехота, и мы, и кавалеристы. Ничего не успели сделать, хотя пограбили, конечно, знатно. Мебель сожгли, но не всю, книги некоторые тоже. А в Ясной Поляне незадолго до захвата нашими войсками, стоял сам фельдмаршал Гудериан. Заезжал специально, потому что тоже уважает русскую литературу и Льва Толстого. Три дня, говорят, в поместье отирался.

Мы не перебивали, слушали с интересом.

— Бежал, когда наши стремительно захватили Ясную Поляну, часть своего имущества оставил. Да оно и понятно, когда бы там собираться было? Мы захватили его автомобиль — вездеход на гусеничном ходу. Его себе генерал Белов взял, удобный транспорт, мощный. В любой снег, в любое бездорожье по любой погоде пройдет.

— Так, а тамтамы откуда? — напомнил я разговорчивому лейтенанту вопрос.

— Барабаны-то? Так в вездеходе как раз все с Ясной Поляны награбленное было загружено. И не только. Там со всего света диковинки. Генерал Белов даже руки потирал от удовольствия, сказал, что коллекцию Гудериана удалось захватить. А вот барабаны эти, без палочек, велел вам передать. И еще от себя благодарность за то, что боевой дух бойцов поддержали, тоже сказал передать. Вот, передаю: большое красноармейское спасибо! — и он, прижав руку к сердцу, слегка поклонился.

Он огляделся, задержал взгляд на ширме, которая отгораживала кровати женщин от остальной части комнаты, покачал головой и выдал совсем уж неожиданное — для меня, во всяком случае.

— Я всегда думал, что артисты живут во дворцах, с домработницами, сами не готовят, на полном государственном обеспечении, — дядя Ёся, услышав эти слова, закатил глаза. — А вы тут, смотрю, на казарменном положение живете.

— Таки вы в некотором роде слегка правы, — не удержался от замечания настройщик, — полное государственное обеспечение имеется в полном размере. Только у государства сейчас других расходов много, а домработницы все на фронт ушли.

— Простите пожалуйста, — смутился Колесник. — Язык у меня дурной, что вижу — то пою. А подумать, перед тем, как сказать, не успеваю.

— Таки зато понятно, почему вас из разведки в штаб забрали, — Иосиф Самуилович усмехнулся. — Хорошо говорить нужно в штабе, а не в разведке. В разведке молчание таки очень приветствуются.

Лейтенант покраснел.

— Да ладно вам, Иосиф Самуилович, совсем парня засмущали, — заступился я за Колесника. — Кому где воевать, командование решает. А за тамтамы передайте генералу Белову нашу сердечную благодарность!

— Конечно! И как на них ваш барабанщик наяривал, я тоже расскажу! — он улыбнулся — широко, открыто.

— Вова, — встав так, чтобы он видел мое лицо, четко, почти по буквам, сказал я, — давай подарим нашему гостю песню. Чтобы дорога ему легкой стала, и чтобы на фронте с ним песня была.

Я подошел к Вове, взял его руку и приложил к своей шее. Промычал мелодию и спросил:

— Понял?

— Ага, — кивнул Вова.

— А что это он? — удивился лейтенант.

— Глухой он, — тихо сказала Зоя. — Только по губам читает. А музыку пальцами чувствует.

— Вон как оказывается, — Колесник сразу стал серьезным. — Глухой барабанщик…

Пальцы Вовы стали отбивать ритм, быстро стуча по тугой коже, руки летали над четырьмя тамтамами, делая стук самостоятельной мелодией. Я запел:

— На горе стоял казак, он Богу момлился. За свободу, за народ низко поклонился. Ой-ся, ты ой-ся, ты меня не бойся. Я тебя не трону, ты не беспокойся…

Видимо, эмоции захлестнули Колесника: он покачал головой, приложил ладонь к лицу, прикрыв ею глаза. А Вовины руки птицами порхали над африканскими барабанами…

— А еще просил казак правды для народа. Будет правда на земле, будет и свобода. За друзей просил казак, чтоб их на чжбине стороною обошли алчность и гордыня…

Дальше песню продолжила Зинаида Ованесовна, её голос, красивый, сильный, звучал, заполняя, кажется, все общежитие без остатка, вырывался на улицу сквозь стекла закрытых окон:

— Чтобы жены дождались, и отцы, и дети, тех, кто ищет правду-мать да по белу свету. Для людей просил казак да благословенья, чтобы были хлеб да соль во мирных селеньях…

следующий куплет мы спели хором:

— Чтобы крови не лилось у отчего порога, чтоб да кривде не жилось, он молился Богу. Так молился тот казак за землю родную, чтоб ни горе, ни беда её не коснулись…

тут я зделал Вове знак, его руки замерли в воздухе. Я в полной тишине пропел:

— На горе стоял казак, он Богу молился. За свободу, за народ низко поклонился…

Когда закончил снова все вместе, под барабаны, грянули:

— Ойся ты ойся…

Тишина после песенного шквала наступила мгновенно, она казалась осязаемой, густой. Первым встряхнулся колесник. Он подбежал к Вове, обнял его за плечи — благо Вова сидел на полу, иначе бы лейтенант не дотянулся.

— Спасибо, братишка, порадовал! — воскликнул он и повернулся к нам. Товарищи! — повторил Колесник. — Вы настоящие артисты.

— Таки и пели мы для настоящего героя, — тут же ввернул свои пять копеек дядя Ёся.

— Да какой из меня герой? — смутился порученец генерала Белова. — Я самый обычный, такой, как все, — скромно сказал он, а я подумал: «Умеет же дядя Ёся похвалить»…

— Генерал Белов еще просил передать, что когда возьмем Берлин, вы первый концерт в нашем корпусе дадите.

Колесник отошел от Вовы, пожал руки мне и Иосифу Самуиловичу, попрощался с женщинами и сказал:

— Тну все, пожелайте мне удачи.

— Вы куда сейчас? — спросиллейтенанта.

— Мне на Красную площадь надо. В музей, — ответил Колесник. — Я к вам к первым заехал. А у меня еще в машине ящик с сувенирами остался, надо в музей передать.