— Видишь, каких зверей ловим? — снова риторически произнес он и перешел к делу:

— Дадите концерт на площади, для всех сразу. В первую очередь для жителей, которых осталось совсем немного после немцев. Ну и для наших бойцов. Я распорядился, чтобы вам сцену приготовили. Сегодня доделают. Но темнеет сейчас быстро, концерт завтра дадите, с утра. Часов в десять, думаю, в самый раз будет.

Он кивнул мне и вернулся к обсуждению своих тем, показывая карандашом что-то на карте.

И снова адъютант, взялся проводить меня, чтобы я не заплутал в коридорах. Только вышли из большого зала, нас обогнал командир.

— В сторону, в сторону, — сказал он жестко и рукой показал расстояние.

За ним две бойцов тащили человека — хорошо одетого, в дорогой шубе, в кожаных перчатках и белых валяных сапогах. Он извивался, кричал:

— Это самоуправство, это самовольство! — визжал он. — Вы за это ответите!

— Заткнись, гнида, — это сказал Кацнельсон, который шел следом, с ТТ в руке.

— Столько людей жизни лишил, а теперь ему самоуправство не нравится, сволочь, — пробормотал адъютант и сплюнул.

— Мне можно присутствовать при расстреле? — спросил я.

Адъютант внимательно посмотрел на меня и ответил вопросом:

— А не страшно будет, парень? Первый раз наверное?

Я не стал ничего отвечать, просто пожал плечами. Мне почему-то важно было лично убедиться, что преступник будет расстрелян, а не выкрутится каким-то чудесным образом и все-таки не доберется когда-нибудь до Австралии…

— Ну, пойдем, — и он пошел к выходу из дворцового крыла.

Ясинского вывели на задний двор, где росли редкие деревья. Видимо, раньше здесь был небольшой сад. Толкнули в сторону стены. Он выпрямился и вдруг заголосил, почти по бабьи:

— Товарищи, дорогие, простите, помилуйте! У меня жена осталась, и сын приемный… Ну помилуйте же! Я отработаю, я все сделаю…

— А у тех, кого ты на площади вешал, не спрашивал, кто остался? — рявкнул Кацнельсон.

Тут лицо бывшего бургомистра изменилось, на губах появилась злая усмешка.

— А… жидовская морда… — прошипел он. — Мало я вас перевешал… Ничего, меня убьете, немцы за меня отомстят. Всех вас выкорчуют, под корень. Изведут ваше жидовское племя.

— Товарищ комендант, — обратился Кацнельсон к командиру, который шел впереди, когда выводили Ясинского. — Командуйте.

Два бойца подняли карабины.

— Пли! — скомандовал комендант.

Сухо щелкнули два выстрела. Ясинский дернулся, согнулся и ничком повалился в снег. Под ним растеклось красное пятно.

Комендант подошел, носком сапога перевернул тело. Открытые глаза бургомистра недвижно уставились в небо, их уже начала затягивать пелена смерти.

— Готов, товарищ полковник, — доложил он Кацнельсону.

— Распорядитесь, чтобы закопали где-нибудь за городом, — равнодушно приказал Анатолий Анисимович, повернулся и ушел.

Адъютант тронул меня за плечо.

— Одним мерзавцем меньше стало… Ну что, пойдемте, товарищ артист? — и он первым направился к черному ходу.

Я шел за ним, размышляя, что так повлияло на события? Действительно ли мое появление в этом времени? Или же я много на себя беру?..

И только когда вернулся к своим, запоздало подумал, что завтра будет большой концерт, и надо подготовить репертуар серьезнее, чем мы исполняли до сих пор. Первый большой концерт нашей агитбригады. Первое серьезное испытание.

Весь вечер репетировали. Повторили старые песни — те, что я уже разучил со своей агитбригадой, разучили несколько новых. Иосиф Самуилович появился, когда мы уже заканчивали «Смуглянку».

— Эх, опоздал! Коля, ну-ка напой мне все мелодии, я запишу, — попросил он и достал из своего вещмешка пачку нотных тетрадей.

— Это-то откуда у вас, Иосиф Самуилович? — поразился я.

— Ты, Коля, не представляешь, насколько таки сейчас никому не нужны многие предметы, а потому они плохо лежат где попало. Ноты особенно плохо лежали — у истопника. Он их на растопку пускал, — сообщил дядя Ёся и вздохнул.

Я напел одну мелодию, потом другую, потом третью. Иосиф Самуилович схватывал на лету и писал ноты так быстро, как будто рецепт пирога записывал. Потом он потребовал слова песен.

Закончив с ним, я вернулся к остальным. Вова с Зоей репетировали свой номер с лентой и сальто в воздухе, а я подсел к Зинаиде Ованесовне.

— Давайте вот что еще попробуем, — предложил ей и напел:

— Легко на сердце от песни веселой, она скучать не дает никогда, и любят песню деревни и села, и любят песню большие города, — я подождал, пока она повторит, потом продолжил:

— Песня старая, вы должны ее знать, Утесов поет, — Зинаида согласно кивнула. — Дальше припев… Нам песня строить и жить помогает, она, как друг, и зовет, и ведет, и тот, кто с песней по жизни шагает, тот никогда и нигде не пропадет!

— Хорошая песня, — прошептала Зоя. Они закончили свои упражнения и стояли рядом, слушали. — Прямо про нас. Мы же тоже с песней шагаем по жизни? Значит, в этой войне мы точно не пропадем?

— Ой-вэй, у кого голова болит за пропасть? Вот что я вам скажу, молодые люди, ложитесь спать, набирайтесь сил, чтобы завтра песней не только нам пропасть не дали, но и всем, кто нас слушать будет, — подал голос дядя Ёся, продолжая шуршать карандашом по нотной бумаге. — Коля, напой мне еще ту чудную мелодию, под которую наш Вова, такой талантливый мальчик, стихи читает? А лучше сыграй. На скрипке. Остальным будут сниться волшебные сны под эту очень приятную колыбельную.

Я достал футляр со скрипкой, вынул инструмент и взмахнув смычком, прикоснулся к струнам… Музыка сначала тихая, становилась все изящнее и тревожнее, взлетала ввысь, опадала сонным покрывалом, кружила… Шостакович напишет этот романс только в пятьдесят пятом году, но — напишет ли теперь? В этой жизни?

Кольнуло чувство вины, душу скрутило и вдруг, неожиданно, нахлынули воспоминания настоящего Коли Шестакова. Вот он сидит за роялем, рядом бабушка, она ставит его пальчики — совсем еще детские, маленькие, на клавиши… Вот он, гордый, счастливый, бежит к родителям, с криком: «Ура!!! Меня приняли в музыкальную школу! Я стану великим музыкантом!»…И ведь стал бы, если бы не взрыв снаряда, осколочное ранение и… смерть.

Вот он с отцом на выступлении планеристов, смотрит, как закладывают широкую спираль и опускаются вниз изящные фанерные «птицы». Вот с ним же на экскурсии на фабрике, слегка потерянный, оглушенный шумом станков, держит отца за руку, крепко.

Вот с классом, вступает в пионеры… Я просто физически почувствовал его гордость в тот момент: «Я, юный пионер СССР, перед лицом своих товарищей торжественно обещаю, что буду твёрдо стоять за дело рабочего класса в его борьбе за освобождение трудящихся всего мира; буду честно и неуклонно выполнять заветы Ильича, законы и обычаи юных пионеров»…

Николай Шестаков… Его воспоминания были чисты, наивны, невинны. Впрочем, так же чисты и наивны в своей нерушимой вере в правду и справедливость все советские люди в это время.

Концерт мы давали в Доме Красной Армии. Генерал Конев, сначала распорядившийся сделать сцену на площади Ленина, дал отбой предыдущей команде.

— Во-первых, холодно, — сказал он, — а во-вторых, надо убрать с площади могилы немцев.

Это утром, перед самым концертом.

— А с немцами-то что делать? — уточнил комендант города.

— Захоронить их за городом, — распорядился Конев. — Можно, конечно, подождать до весны, когда земля оттает, но целую зиму жить в такой погани немыслимо.

Я уже уходил, когда заметил Иосифа Самуиловича. Тот о чем-то беседовал с Кацнельсоном, потом передал ему большой пакет — обычная почтовая коричневая бумага, перетянутая бечевкой. Кацнельсон мазнул по пакету клеем, прилепил бумажку, достал печать и, подышав на нее, пришлепнул белый квадратик.

Я не стал его ждать, вышел к нашему грузовику, пода скрипку Вове, потом ухватился за его большую руку и он буквально рывком поднял меня с земли и перенес в кузов. Зинаида Ованесовна сидела в кабине, Зоя пристроилась в углу, рядом с вещмешками. Дядя Ёся подбежал после сердитого окрика Михалыча: