Комендант оперся руками о пол, хотел встать, но в этот момент с потолка сорвался большой кусок закваски и, смачно булькнув, упал ему на лицо.

Он вдруг успокоился. Левой рукой снял с лица закваску и неожиданно для всех спросил:

— А это что, можно есть?

— Таки пока не совсем, товарищ комендант, — ответил Ёся, подтолкнув Вову.

Тот без команды понял, что надо сделать. Он подошел к коменданту, быстро подхватил его под руки и поставил на ноги. Потом забрал из рук остолбеневшего дежурного флягу. Прошел в кабинет, нашел там крышку и, вернувшись, бухнул ее на алюминиевое горлышко емкости с остатками закваски. Осторожно поднял ее и понес на кухню. Зинаида Ованесовна и Зиночка уже стояли тут, с ведрами, тряпками и щетками на длинных ручках. Потом появился Вова с большой кастрюлей и ложкой.

— Вова, аккуратно отделяй то, что налипло на потолке, на стенах, и чтобы ни одна капля не упала больше на пол, — распорядился дядя Йося. — Высушим на керогазе, ссыпем в мешочки, и потом хоть в похлебку добавляй, хоть так зажевать можно. Паштэт из неё можно делать. А можно и по прямому назначению — как дрожжи использовать, — просвещал настройщик. — Я вчера имел долгий разговор с Севой, он мне все рассказал. И про белки, и про минеральные элементы, и про пищевую ценность. Так что это будет наш НЗ.

Кастрюлю отправили с Вовой на кухню. Иосиф Самуилович пошел сушить закваску, сказав, что белковые дрожжи требуют его чуткости лучшего настройщика. А мы следующие полтора часа отмывали фойе. Дежурный отмылся сам, пришел, когда уже закончили, чистый, с мокрой головой. Я как раз закончил остеклять дверь в кабинет коменданта. Матового стекла не нашли, но вездесущий Иосиф Самуилович. Спустившись с кухни, откуда-то принес стеклянную банку с белой краской.

— Потом можно сверху плакат прилепить, — примирительно сообщил он. — таки будет очень оригинально. Вы уж не обижайтесь на нас, Василий Егорович.

Плакат тоже принес Иосиф Самуилович. Тот самый, знаменитый: «Ты записался добровольцем⁈»…

— Да ладно, дежурный сам виноват, перебдел. Хотя в этом конкретном случае было бы лучше допустить халатность, — комендант махнул рукой, кхекнул с досадой.

— Тридцать восемь литров закваски таки как за бесплатно отдал! — сокрушался дядя Ёся. — Экспериментальная, специально для быстрого приготовления хлеба нашим бойцам разработана. Из института с оказией передали.

— Да ладно вам плакаться, Иосиф Самуилович, — постарался успокоить нашего, как уже исторически сложилось, самовыдвинувшегося завхоза. — Ничего страшного, то, что осталось, подмолодим. Добавим воды, муки и оживим вашу закваску.

— Нашу, Коля, нашу закваску, из которой потом будем печь хлеб на керогазе и далее сушить сухари, — напомнил мне Иосиф Самуилович. — Я что имею вам сказать, Василий Егорович, увас там кладовка в крайне запущенном состоянии, — вдруг сменил тему дядя Ёся.

— В запущенном — это потому, что она от вещей ломится? — комендант тут же набычился и посмотрел на ушлого еврея исподлобья. — Или запущенная, потому что тебя туда запустили по чьей-то глупости, — и он уже в который раз сурово глянул на дежурного.

— Ой-вэй, таки зачем сердиться? — всплеснул руками настройщик. — У вас пылится — мы отмоем и используем. Между прочим, на нужды нашей агитбригады. Для военных, таки, целей, можно сказать без ложной скромности.

— И на что ты положил свой алчный глаз⁈ — прорычал комендант. Готовый лечь на кладовку, как на амбразуру — грудью.

— О, вы только не подумайте, что Ёся хочет сделать небольшой гешефт. Ёся хочет большой гешефт сделать. Очень большой! Для вас, между прочим, в ущерб себе, — мурлыкал, как кот Баюн, почуявший выгоду Иосиф Самуилович. — Ви нам свое ненужное, ми вам свое нужное. И все остаются довольны. Я же не предлагаю вам отдать, я предлагаю обменять. И этот неравноценный обмен таки вызывает горячую слезу в моем сердце.

Мне стало интересно, что такого в кладовке общежития присмотрел наш самый старый член агитбригады. Как не пытался представить — не смог. Пошел за ними следом. «Кладовкой» Иосиф Самуилович скромно назвал небольшой склад, в котором, в связи с военным временем, не наблюдалось завхоза. Здесь стояли лишние стулья. На полках лежали стопки постельного белья. В углу транспаранты и портреты руководителей и членов Политбюро на длинных палках — видимо, с ними ходили на демонстрации. Мешки с кухонной утварью. Бархатные скатерти. Здесь же фортепиано, а за ним… за ним, почти не видные с моего места, стояли две гитары. Пыльные, видно, что к ним давно никто не прикасался.

— Наш командир сейчас пишет вам просьбу выдать инструмент на нужды агитбригады Огонек, — сообщил коменданту Иосиф Самуилович.

У Василия Егоровича сразу отлегло от сердца, он расслабился, заулыбался и, с интересом глянув на еврея, все-таки уточнил:

— А в чем «гешефт»? Я что-то не пойму.

Настройщик поманил его пальцем, тот немного нагнулся и дядя Ёся что-то быстро зашептал ему в ухо.

Комендант откинул голову, громко захохотал и хлопнул еврея по плечу. Тот покачнулся, но устоял на ногах.

— Договорились.

Я, в принципе, был не против, поскольку шептал Иосиф Самуилович громко, и словосочетание «переноска тяжестей» я уловил прекрасно. Вот ведь хитрая бестия! Ешил нашего Вову в аренду сдать? Так сказать, за гитары продал парня на сутки в условное бытовое рабство? Я рассмеялся и, приметив там же, за фортепиано, почти в самом углу, две большие оркестровые тарелки, достал их, протиснувшись у узкую щель между инструментом и стеной. Благо, телосложение позволяло.

— Этот инструмент тоже возьмем, — сообщил вмиг расстроившемуся Иосифу Самуиловичу.

— Ой-вэй, Коля, мои уши не винесут такого горя, если это звонкое удовольствие окажется в руках у нашего активного мальчика, — запричитал он. — Может, как давние друзья, ограничимся моими тамтамами? — он взял меня за рукав гимнастерки и доверительно заглянул в глаза. — Ви таки подумайте за слух!

— За чей? За Вовин? — я рассмеялся. — Иосиф Самуилович, ну зачем лишать нашего большого товарища радости?

И я вышел, сунув тарелки под мышку одной руки, вял в другую гитару — ту, что показалась мне крепче.

Иосиф Самуилович, расстроенный, ушел на кухню. Я, вслед за комендантом, отправился в его кабинет.

Обстановка обычная. Все аскетично. Все минимально. Стол, стул. Стул напротив. Стулья вдоль одной стены. Металлический сейф в Углу. Портрет Ленина. Портрет Сталина. Красное знамя с серпом и молотом в углу.

Василий Егорович положил передо мной лист бумаги и продиктовал текст просьбы. Я быстро написал и, перечитав, уже хотел поблагодарить коменданта и уйти, но обратил внимание на небольшую деталь: почерк был мне незнаком. С одной стороны покоробило. Будто моей рукой водил кто другой. Но, пока шел в нашу комнату, решил, что так даже лучше. Время все-таки сталинское и, случись что, не докажешь потом, почему внезапно изменился почерк. И контузией это уж точно не объяснишь.

Я поднялся в нашу комнату, чтобы оставить оркестровые тарелки, и толкнул дверь. И остолбенел, вдруг смутившись. Забыл, что теперь с нами в комнате живут женщины и надо стучаться. Как-то совсем вылетело из головы.

Возле тазика с водой стояла Зоя, раздетая по пояс. Она сушила волосы тоненьким вафельным полотенцем и не видела меня. Я не то, чтобы уставился на ее грудь, что я, женщин не видел? Просто в этот момент почему-то вспомнил свою бывшую жену, ту, которая осталась где-то там, в будущем, которое наступит через много-много лет. Вспомнил ее молодой, смеющейся, такой — у-ух!.. такой девушкой, мимо которой пройти спокойно невозможно. Я и не прошел, тогда, в своей первой молодости.

Тарелки выскользнули из рук, загремели. Зоя взвизгнула и окатила меня водой из тазика.

Я, как говорят, за минуту до, отступил. И наш многострадальный сегодня комендант второй раз получил неприятности из-за нашего творческого коллектива.

Зоя стащила полотенце с головы, прикрылась им, прошептала: