– Эх подруженька‑подружка, давай ёлочки садить, чтоб отважным партизанам легче было фрицев бить! – спел Зайцев женским голосом, заменив Зинаиду Ованесовну.

Следующую частушку спел бородатый партизан, судя по голосу и глазам – молодой парень. Он запрыгнул на помост и, притопывая в русской пляске, пропел:

– Партизаны молодые, молоды да удалы, на большак сражаться ходят, не жалеют головы!

Дальше уже стихийно пели зрители

– К нам на наш смоленский лес не однажды Гитлер лез, но наткнулся на порог, одолеть его не смог! – пропел прямо в гуще зрителей кто‑то грубым, надтреснутым голосом.

– Ночка темная настала, на полях стоит туман, Гитлер смазывает пятки от советских партизан! – тут же ответили другим голосом, густым, как у попа в церкви.

– Ты уж птица, птица, птица, ты лети как ураган, – подхватил частушечный ритм Капуста, – плохо Гитлеру живется от налетов партизан.

И тут же Зайцев:

– Партизаны, партизаны, вы дрались за Родину! Получите от неё вы на грудь по ордену!

Общий шум разрезал молодой девичий голос:

– С партизаном я гуляю, он находится в лесу, я, молоденька девчонка, пироги ему снесу!

– Кому что, а этой все гулять! Гулена! – под общий смех заругалась стоящая рядом с девушкой старуха. – Слушай, что петь надо!

Она шутливо замахнулась на внуку и пропела свою частушку:

– Я в разведке побывала, заминировала мост, ехал фрицев бронепоезд – пошел прямо под откос!

– Молодец, Ивановна, переходи к нам в отряд! – раздались выкрики партизан.

Завершать концерт должна была Зинаида Ованесовна – «Синим платочком», но сейчас это невозможно – кажется, она сорвала голос. И мне пришлось импровизировать. Я растянул меха аккордеона, прошелся пальцами по клавишам и кнопкам, запел:

– То разведка, то засада, стричься‑бриться мне когда? Неизбежная досада партизану – борода. Борода ль моя бородка, до чего ты отросла! Называли раньше «щетка», говорят теперь «метла»!

Партизаны, слушая, понимающе ухмылялись в бороды. А пел, рискуя не хуже Зинаиды, сорвать голос:

– Парень я молодой, а хожу с бородой. Я не беспокоюся, пусть растет до пояса! Вот когда прогоним фрица, будет время – будем бриться, стричься, бриться, наряжаться, с милкой целоваться!

Я рисковал – песня или написана совсем недавно, или только будет написана в ближайшие месяц‑два. Вопросы могут возникнуть – у главреперткома, это точно. Но – Нагибина в этой поездке с нами нет, «настучать» на нас коричневой тетке некому. Да и потом, как говорится: семь бед – один ответ. И сейчас, глядя на веселые лица слушателей, на партизан, многие из которых поглаживали свои бороды и бородки, я не чувствовал вины за чужую песню.

– По врагу стреляю метко и зовут меня в строю то ли «дедушка», то ль «дедка» за бородку за мою. Но повсюду боевому бородатому стрелку и привет – как молодому, и почет – как старику, – дальше я пропел куплет, мимоходом отметив, что Коляда тоже усмехнулся и пригладил свою пушистую бороду.

– Мне не горе, не кручина, что в отряде говорят: «Вот так чертушка‑детина, молодой, а бородат!». Лишь одна меня печалит невеликая беда: партизанские медали закрывает борода! – закончил я под дружный партизанский смех.

Нас не отпускали, хлопали. Кричали:

– Давайте еще!

– Хоть одну песню!

– Братцы, да мы ж вас столько ждали!

Я улыбнулся и снова заиграл. Капуста с Зайцевым растерянно переглянулись. Я их прекрасно понимал, песня будет впервые исполнена только в конце января – уже совсем скоро. Может даже её уже исполнили в Москве, получили одобрение Главреперткома и разучивают.

– Ой туманы мои, растуманы, ой родные леса и луга! Уходили в поход партизаны, уходили в поход на врага, – пел я, а люди слушали, притихнув. – На прощанье сказали герои: «Ожидайте хороших вестей», – и на старой Смоленской дороге повстречали незваных гостей. Повстречали – огнем угощали, навсегда уложили в лесу – за великие наши печали, за горючую нашу слезу…

Люди слушали, лица у одних светлели. Другие, вспоминая ушедших друзей, напротив, темнели лицами.

– С той поры по всей округе потеряли злодеи покой: день и ночь партизанские вьюги над разбойной гудят головой. Не уйдет чужеземец незваный, своего не увидит жилья. Ой туманы, мои, растуманы, ой, родная сторонка моя, – закончил я.

Люди молчали, кто‑то в толпе зарыдал – голос женский. Я посмотрел в ту сторону: неподалеку от помоста женщина обняла мужчину и плакала.

– Да вернусь я, Маруся, вернусь, не плачь. Что ж ты раньше времени меня хоронишь? – утешал её бородатый мужик в тулупе, с карабином за плечом.

Не хорошо на такой ноте заканчивать концерт, и я начал еще одну песню, которую допели хором:

– Одержим победу, к тебе я приеду, на горячем вороном коне!

Нас благодарили, обнимали. Передавали буквально из рук в руки. Иосиф Самуилович вышел из… (как сам выразился), «восторгов публики с маленьким гешефтом»: к автобусу он подошел с пятилитровой бутылью, в которой плескалась мутная жидкость.

– Лекарство, – пояснил он. – Зиночке компрэсс на горло сделаем. Да и всегда надо иметь в запасе.

Тут Михалыч рассмеялся и сделал характерный жест, щелкнув по горлу пальцами.

– Ой‑вэй! Миша, не наговаривай, исключительно в медицинских целях, исключительно в медицинских!

В автобусе он усадил певицу на кровать и торжественно сообщил:

– Сейчас вы будете здоровенькой!

– Спасибо, – прошептала Зинаида Ованесовна едва слышно. – Как не вовремя‑то…

– Ой‑вэй, вы у меня петь будете так, что еще соловей, чтобы ему самому вместо вас охрипнуть, позавидовал! – воскликнул Иосиф Самуилович.

Он налил полный стакан самогонки, убрал бутыль под стол и засуетился:

– Где аптечка? Таки надо вату и бинт. И, ой‑вэй, это не коньяк, совсем не коньяк, – старый настройщик зажал нос пальцами, стараясь не вдыхать резкий, противный сивушкный дух, мгновенно заполнивший автобус.

В это время вошел Зайцев. Левино лицо пылало, со лба, несмотря на мороз, катились крупные капли пота.

– Жарко‑то как, – сообщил он. – Пить хочется.

Схватил со стола стакан с самогонкой и залпом выпил.

– Лева! Тебе нельзя! – крикнул Капуста, схватив его за руку, но было поздно…

Леву повело. Он выронил стакан, пошатнулся и буквально упал на руки Капусте. Мы с Вацеком уложили его на кровать.

– Зина! Соду, быстро. И теплая вода нужна. Промывание желудка надо сделать, – крикнул я, нащупывая пульс.

Пульс был бешеным, Левино сердце колотилось с ненормальной скоростью. К счастью, удалось промыть ему желудок. Сунули ему под язык таблетку. Состояние нормализовалось, но в сознание он так и не пришел. Зинаида Ованесовна поставила ему под мышку градусник. Температура, к счастью, была нормальной – почти, тридцать семь и две.

– Ой‑вэй, благие намерения таки всегда ведут к большим неприятностям, – сокрушался Иосиф Самуилович. – Давайте в Андреаполь, быстро! Там аэродром, санитарную авиацию из Калинина перебросили. Если без остановок, доедем махом.

Михалыч мчал так быстро, насколько это было возможно по разбитой дороге. Лева так и не пришел в сознание. Мы меняли компрессы, проверяли пульс, но реально помочь ему ничем не могли.

В Андреаполь приехали к вечеру, и Михалыч сразу взял направление на аэродром. Самолет санитарной авиации, к нашему счастью, еще только готовился к взлету.

Вывозили тяжелых раненых, но нам повезло: увидев нас, летчик воскликнул:

– О, и вы здесь? А мы ваш концерт в Калинине перед новым годом долго вспоминать будем! Что у вас случилось?

– Наш артист отравился, – ответил я. – Сердечник, в сознание не приходит.

– Давайте быстро грузите, – распорядился летчик. – Мест нет, но потеснимся немного. Перегруз, конечно, но небольшой. Долетим как‑нибудь. Сопровождающий будет?

– Да, – ответил ему и крикнул – Зинаида Ованесовна, вы летите с Левой. Певица открыла рот и что‑то прошептала, но не было ни времени, ни желания разбираться.