– Все, летите, это приказ, – сказал я. – Зиночка, вот тебе записочка, – к певице подбежал дядя Ёся. – Тут все – куда позвонить, к кому подойти и что сказать. Только строго по моей инструкции и чтобы ни какой самодеятельности. Леву определят туда, где его сердце будет в порядке, – и он сунул Зинаиде лист бумаги.

Взяли у санитаров носилки, Вова с Михалычем вынесли Зайцева из автобуса. Мы стояли у взлетной полосы, провожая взглядом взлетевший самолет. Он пошел очень низко над лесом и скрылся в сером морозном тумане. – Ну что, поехали? – сказал, наконец, Михалыч.

– Я с вами до Калинина, – сообщил Бабушкин. – Надо же, как неудачно все получилось.

– Ничего, перемелется – мука будет, – Михалыч хлопнул его по плечу и пошел к автобусу.

Назад ехали совсем в другом настроении. Капуста был мрачен, переживал за друга. Вова расположился у себя, на верхнем спальном месте и о чем‑то увлеченно беседовал с кошкой. Вова называл кошку по‑прежнему Пушком, кошка иногда мяукала, будто отвечая нашему великовозрастному ребенку. Назад ехали быстрее, все‑таки по знакомой дороге.

В Калинине простились с Бабушкиным.

Капуста всю дорогу не находил себе места.

– Вацлав, ты хоть поешь, – я принес ему кружку чая, сухари, но он отрицательно мотнул головой.

– Кусок в горло не лезет, – тяжело вздохнул. – Как я буду Левиной маме в глаза смотреть? А бабушке? Бабушка у него старенькая совсем. Не переживет, если еще и внука хоронить придется.

– Зачем сразу о плохом? Лева уже в Москве, Иосиф Самуилович дал Зинаиде четкие указания, звонить, с кем говорить, к кому обратиться, – постарался утешить его.

– И как на будет говорить? У неё же голос пропал, – тут же возразил Капуста.

– Ой‑вэй, буквы‑то она из‑за этого не забыла? Напишет, даст прочесть кому‑нибудь, за неё позвонят и поговорят. Бурденко – это светило! Знаменитый кардиохирург. Мы как в Москве будем, так сразу к Николаю Ниловичу. Он главный хирург Красной Армии, в главном военном госпитале. Я еще на его свадьбе «Семь сорок» спою

До свадьбы дожить надо, – уныло заметил Вацлав Капуста.

– Вацек, а ты почему не женат? Годов уж много, а ты все холостой, чтобы девушкам все слезы по тебе выплакать? – «тактичный» Иосиф Самуилович даже не подумал, что лезет человеку в душу.

Но Вацлав ответил:

– Не встретил еще такую, какой моя мать была. У них с отцом как было? Увидел – и на всю жизнь. Я как такую вижу – сразу женюсь.

И он тихо запел, я даже не сразу понял – на белорусском или на польском? Все‑таки на белорусском:

– Чаму ж ты, мой Божа, так свет падзяліўНяроўна?

Няма ў ім спакою. Багатаму зранку калышаш дзяцей,

Да беднага – ані нагою.

Куды нам падзецца, дзе ўцехі шукаць?

Наўкола ні друга, ні брата.

Ды знаюць у вёсцы і пан, і мужык:

Яна – праваслаўная, я – каталік.

Ды скажуць у вёсцы і пан, і мужык:

Яна – праваслаўная, я – каталік.

– У моих батьков так было. Он даже в её сторону смотреть не должен был, а вот, полюбил. А мать на все запреты плюнула, да убегом с ним ушла, – поведал Вацек, прежде чем начать следующий куплет:

– Нібыта спачыў старажытны праклён

На вузкіх бацькоўскіх палосках.

Глянь – цягнуцца бедныя нашы шнуры

Ад лесу да самае вёскі.

I доля адна і нядоля адна

Ўва ўсіх – не мінае нікога.

Ды знаюць у вёсцы і пан, і мужык:

Яна – праваслаўная, я – каталік…

– Сейчас проще. Пошел в ЗАГС, расписался, – заметил дядя Ёся. – Не делят людей по вере, чинам, статусам.

И, будто в ответ на слова старого настройщика, Капуста спел:

– Навошта ты бедны народ падзяліў

На рускіх і польскіх, мой Божа?

Учыні якісь цуд, бо на гэтай зямлі

Нішто нам з ёй не дапаможа.

Яна без мяне, а ні я без яе

Гадзіны пражыць не зможам…

Все‑таки Вацлаву грустные песни удаются лучше, чем веселые куплеты, так думал, слушая его. – Хорошая песня, – тихо сказал я, когда он закончил петь.

– А годзина – это год?

– Годзина – это час, – грустно ответил мне Вацлав. – По‑белорусски.

– Да уж, сейчас год как час пролетает, – Михалыч давно остановил автобус, вышел из кабины в салон, и они с дядей Ёсей сейчас готовили на печурке нехитрую еду. – А ты, Коля, спел бы что‑нибудь такое, вот чтобы не для зала – для души? – попросил меня шофер.

Не стал отказывать, взял гитару, легко перебрал струны.

– Мне вчера приснилось, что в палате, с полночи до самого утра, стоя на коленях, у кровати, о бойце молилась медсестра. О чужом молилась, как о брате, как за сына молится отец, женщина молилась о солдате, а врачи шептались, не жилец, – пел я.

Михалыч позабыл о еде, сел на соседнее сиденье, уперся рукой в спинку и положил голову на руку. Смотрел вроде бы на меня и, в то же время, куда‑то сквозь.

– В том бою он яростно сражался, прикрывая взвод своим огнем, до конца на рубеже держался, но поймал осколок мрачным днем, – пел я песню, которая будет написана совсем для другой войны, и очень не скоро – в две тысячи двадцать третьем году. – И не сразу вытащить сумели, много крови потерял солдат. Пять часов врачи над ним корпели, но прогноза – на двое расклад.

Иосиф Самуилович всхлипнул, хотел что‑то сказать, но у него из горла вырвался только тихий хрип.

– А она в нем что‑то разглядела, словно ангел ей не дал уйти, и молитва к Богу полетела: «Господи, сумей его спасти», – я пел и думал, что сейчас адресую эту песню не только Зайцеву, за которого тоже впору молиться, но и всем бойцам, даже больше – всем советским людям и самому Советскому Союзу: «Господи, сумей его спасти»…

У меня перехватило горло, я замолчал. Слова, такие правильные – только слова. Или не только слова? Если они идут от сердца, как молитва?..

– Дальше что? Помог Бог? – тихо спросил Вацек. Я кивнул и продолжил:

– Веря в чудо, так, как верят дети, ночь она молила небеса, а под утро, прямо на рассвете, он очнулся и открыл глаза. Белый, белый после операции, он дышал, хоть и не знал того, что тогда из всех реанимаций, Бог узрел его лишь одного.

– Даже к Богу без связей никак, – тихо проворчал дядя Ёся. Михалыч сердито зыркнул на него и попросил:

– Продолжай…

– Рассмотрел не то, как шел он в битву, и не то, как бился до конца, Бог услышал женскую молитву, за совсем чужого ей бойца. Есть у слов простых большая сила, что звучат судьбе наперекор: «Боже, сохрани, спаси, помилуй воинов, врачей и медсестер»…

Когда там, в своей прошлой жизни, я услышал эту песню первый раз, тогда я подумал: за кого молилась автор этих строк – Ольга Гражданцева? И что пережил Владимир Мирза, в чьем исполнении эта песня буквально порвала мою душу?

– Господи, не дай нам усомниться, многое поставлено на кон, в небо «Отче наш» летит синицей, и мерцают свечи у икон…

Может, и вправду, чем проще слова, тем быстрее они долетают до Бога? И именно в этой простоте сила военных песен? Наверное, так…

– Больше не пой эту песню, – посоветовал мне Вацек. – Донесут, а там очень долго придется оправдываться. И не факт, что ты докажешь, что имел ввиду в этой песне. Стоит только кому написать донос – и ты уже вызван на ковер

.– Не вызван, а скорее, доставлен под конвоем, – добавил Михалыч.

Они как накаркали. По прибытии в Москву, меня и Вову высадили у общежития – Михалыч повез Вацека в Главный военный госпиталь. Иосиф Самуиловчи поехал с ним. А мы, только вошли в фойе, как стразу столкнулись с комендантом.

– О, прибыли? А вас тут уже ожидают, – и он показал рукой на свой кабинет. – Вова, отнеси все в комнату, хорошо? – попросил я.

Вова кивнул, сгреб в охапку наши пожитки и затопал к лестнице.

– Василий Егороович, кто меня ждет? – спросил я.

– Не знаю, что у вас случилось, но сейчас за словами очень следи, – почти шепотом предупредил он. – Я знаю этих, они у Абакумова служа. Чтобы они прибыли, должно случиться что‑то очень серьезное. Либо кто‑то очень хочет сжить тебя со света.

Я пожал плечами.