Я положил палец на курок, но выстрелить не успел. Раздался сухой щелчок и «друг-земляк» упал ничком, прямо на фонарик. Я подбежал ближе, перевернул его на спину. На виске чернело отверстие от пули. Фонарик мигнул и погас.

И тут же мне в затылок уперся холодный ствол.

— Медленно выпрямился. Без резких движений, — услышал я голос, который показался мне знакомым.

— Тамара?.. — неуверенно произнес я.

— Фу-ууу… Вот дурной, я же могла тебя пристрелить за одно с Бражкой! — воскликнула она, убирая ствол от моего затылка.

Она подошла к убитому «другу-земляку-однокласснику», ткнула его носком валенка и выругалась — совсем не по-женски, как сапожник.

— Сука! — зло произнесла она. — Он в нашем батальоне был. Пошли на первое задание, группа пять человек. Я с напарницей, Катей, двойка у нас. Страховал нас Петя Смирнов. Ну ты помнишь его, в третьей школе учился, мы еще на выпускном вместе пели песни. Я с ним дуэтом. Ты еще ревновал, злился. А потом мы поцеловались.

— Со Смирновым? — уточнил я.

— С тобой, дурак, — фыркнула Тамара.

— Давай ближе к Брагину, — перебил её, подталкивая разговор в нужное русло.

— Брагин шел с москвичом. Москвича нам в команду присоединили уже в школе снайперов. Мы разделились, какое у них задание было, я не знаю, но только отошли от места сбора, километра может три — на лыжах хорошо идти, снег ровный, гладкий. Вдруг слышим — щелк, щелк — выстрелы такие сухие. Я назад. На лыжах я быстро хожу… Когда подошла, москвич лежал ничком, в спину ему стреляли. А этот… — тут она снова подтолкнула валенком труп Брагина, — только следы были от лыж. Я сразу хотела за ним идти, да командир группы приказал отставить. Сказал, что задание нужно выполнить в любом случае. А потом, уже когда возвращались, фашисты нас заметили. Немцы за нами погоню пустили, с собаками. Едва ушли. Только вот три дня назад вернулись. Петя Смирнов нас прикрывал, когда немцы совсем уж на хвост сели. Его в ногу ранило, идти не мог. Там и остался… — и Тамара, эта железная девушка с винтовкой, всхлипнула, как маленькая, обиженная девчонка. Но — тут же вытерла лицо ладонью. — А Бражка будто в воду канул. Вот прям среди немцев, под Наро-Фоминском. Судя по лыжным следам, обратно в город ушел. А там немцы…

— Видимо, к немцам и ушел, — заметил я.

— Предатель, — скривилась Тамара. Её лицо под колпаком белого маскхалата стало почти черным — от злости, от негодования. — А сегодня мне политрук приказал, чтобы я всю ночь глаз не спускала с вашего автобуса. Охраняла, — она улыбнулась. — Вот уж не знала, что снова тебе жизнь спасаю!

Тут вдруг ожили воспоминания Коли Шестакова: Нара, купание, он плывет четкими гребками, знает, что плавает очень хорошо. Но — кто-то тянет его за ноги вниз, на глубину. И тут же Тамара, увидела мои судорожные движения и кинулась на помощь — прыгнула с крутого берега в воду.

Через пять минут я лежу на песке, она давит мне на грудь, делает искусственное дыхание. Я переворачиваюсь на живот, кашляю, вода идет горлом, освобождая легкие.

И когда я поднимаю голову, вижу Брагина. Он выходит из воды, снимая редкую в это время маску для подводного плавания, с дыхательной трубкой. И смотрит на Тамару — зло, будто предупреждая о чем-то…

— Тамара тут же оборачивается на него, спрашивает:

— Бражка, ты что? Где ты был? У Коли судорога случилась! — восклицает она. — Еле откачала. Чуть не утонул.

Тот кривится и молча уходит — с ластами в руках и маской для подводного плавания…

Да, если бы это воспоминание возникло чуть раньше — во время первой встречи с Брагиным, я бы поступил по-другому.

— Ты просто мой ангел-хранитель мой, — говорю ей.

— Да что я? Это политрук Семенов приказал выставить пост у вашего автобуса, — он пожала плечами. — Пойду, сообщу о ЧП. Хотя… вон, уже идут. Патруль…

Она, направилась, было, к ним, но тут же вернулась и, достав из-за пазухи стопочку сложенных треугольником листочков, сунула мне.

— Это письма. Тебе. Я стараюсь каждый день писать. Ну… не каждый, а как возможность есть, — горячо зашептала она. — Сегодня хотела тебе отправить, да вон как вышло, в живую встретились.

— Тамар, — прошептал я, голос почему-то дрогнул, — ты, главное, береги себя. Под пули не подставляйся.

— Не дождутся! — она помахала мне рукой и быстро ушла.

Патруль оставил труп до утра, до приезда особиста.

— Хорошо, не успела отреагировать, — командир патруля махнул рукой, показывая куда-то вверх, зудящий звук рамы удалялся, через пару минут его вообще не стало слышно. — Спасибо снайперу скажите, вовремя снял.

— Сняла, — машинально поправил я.

— Что? — не понял командир патруля.

— Снайпер сняла. Девушка, Тамара, — я все еще смотрел в темноту, в ту сторону, где скрылась подружка настоящего Коли Шестакова.

— Да какая разница, кто? — командир патруля пожал плечами. — Если бы еще немного помаячил фонариком, то от вашего автобуса колёс бы не осталось. На раме обычно четыре бомбы по пятьдесят килограммов. Такая дура если прямым попаданием, то все, конец.

До утра было тихо. Я несколько раз обошел вокруг автобуса, потом вошел внутрь. Все стали, не зная, какая беда прошла мимо.

Особист прибыл еще по темноте, часов в шесть. С ним политрук Смирнов. Они о чем-то переговорили, потом я рассказал, что случилось.

— Легостаева уже доложила, — кивнул Смирнов. — Это она фашистского прихвостня сняла. Все то же самое сказала, слово в слово.

Особист кивнул бойцам, те унесли труп Брагина.

— Вот так и бывает, один из школы героем выходит, а другой предателем, — заметил особист.

— Тут школа не причем, в школе доброму учат, светлому. А если у человека в душе дерьмо, оно в любом случае наружу полезет, — ответил ему Семенов. — Еще неизвестно, сколько немцы нам таких «подарочков» оставили, как этот Брагин. Но вычислим, всех вычислим — и к стенке поставим.

Они пожали друг другу руки и особист ушел. Семенов повернулся ко мне.

— Формируется пополнение, маршевые роты. Остатки дивизии народного ополчения, сейчас это двести двадцать вторая дивизия. И сто десятая дивизия там же. Бойцы пойдут на фронт, вот перед отправкой маршевых рот надо дать концерт, — сообщил мне политрук. — Буди своих, — он глянул на часы. — Скоро выдвигаемся. Я подойду в девять утра.

И он пошел прочь, скрипя по снегу сапогами.

Я вернулся в автобус. Пару раз выходил, просто проверить ситуацию. В восемь утра растолкал Вову.

— Подъем, — сказал ему.

Не подумал. Вову надо было будить последним. Откуда он выудил оркестровые тарелки, даже не заметил. Только я повернулся спиной к спальному отсеку, как раздался громкий дребезг меди. Вова стукнул тарелками и гаркнул:

— Бригада, подъем! С добрым утром!

Нагибин, который спал, скрючившись на двух сиденьях, свалился, попытался вскочить, стукнулся головой о сидение.

— Придурок! — заорал он.

Остальные, уже попривыкшие к Вовиным выходкам, смеялись. Зоя спрыгнула с верхней кровати и тут же направилась к выходу.

— Я провожу, — предложил ей, чем смутил девушку.

— Ой-вэй, — тут же включился дядя Ёся, — лучше я провожу. У меня таки есть вопросы, которые надо решить до ветру.

Они вышли.

Заглянул в кабину к Михалычу. Тому не мешали спать ни Вовин голос, ни гром оркестровых тарелок. Редкая способность — спать при любом шуме, на мой взгляд, даже очень полезная. Не стал его будить, ему день за рулем сидеть, а он полночи дежурил. И меня разбудил не в два часа, как договаривались, а в три.

Утренняя суета — умыться, позавтракать, залить порцию бензина в печку, вскипятить чайник. Но до девяти утра управились. Когда подошел Семенов, мы уже были готовы. Михалыча я разбудил в половину девятого, сразу поставив рядом с ним кружку крепкого чая и накрыв сверху бутербродом с остатками нагибинской колбасы. Шофер, благодарно кивнув, тут же потянулся за куревом. По автобусу поплыл едкий запах махорки.