– Ничего себе! – присвистнул Зайцев. – Откуда так много?

– Я вчера Утесову его песню продал, – невозмутимо заявил Иосиф Самуилович, кивнув в мою сторону. – Торговались едва не до драки, но я на Привозе тоже не мимо проходил, таки что‑то понимаю в торговле.

– И какую песню купил Леонид Осипович первой? – мне даже стало интересно.

– Як‑истребитель, – ответил настройщик. – Сегодня будет по радио исполнять.

Я скривился. Вот и вся забота о «юной, неокрепшей душе, которую испортит популярность». Он хороший артист, но – артист. Этим все сказано. Я не знаю его как человека, но уважаю за его творчество. Однако правильно говорят, что в артистической среде каждый сам за себя.

– Коля, ты меня правильно пойми, я же не для себя, – сказал дядя Ёся, вроде бы оправдываясь, но без малейшего виноватого оттенка в голосе. – Купим ему самолет и напишем на нем: «От мамы!»…

– А вторую какую собрались продать? – мне даже самому стало интересно.

– Ой‑вэй зачем так быстро? Пусть он дозреет до моей цены. Я посчитал, семь песен – и самолет считай у нас в кармане.

– Спасибо, Иосиф, от всего материнского сердца, – произнесла она с кавказской горячностью.

Убрав деньги, встала и, вытерев слезы, скомандовала:

– Давайте еще раз споем.

Мы спели эту песню. Потом я надиктовал еще один текст и, чувствуя себя очень щедрым, сказал:

– Эту исполним в Лефортово и можете тоже продавать.

Сам устроился поудобнее на стуле и заиграл.

– Вацлав, Лева, эту поете вы, дуэтом.

Куплетисты взяли в руки тетрадный лист, послушали мелодию, прочли раз, другой. Потом Лева кивнул мне, мол, готовы.

– Идут машины сплошными потоками, летят трамваи и мчатся автобусы. И в них ткачихи, строители, токари, спешат в положенный час к проходным, – спел Лева.

– А я в милиции служу, и эту службу нахожу хоть беспокойною, но лучшей на земле. А снег кружит над головой, а дождь стучит по мостовой, а кто‑то снова обращается ко мне.

– Я мог бы выбрать другую профессию, ходить в сырую погоду под зонтиком, сидеть в гостях беззаботно и весело, и знать, что есть выходной у меня, – здесь я немного «подправил» песню: два выходных появятся только в шестьдесят седьмом году, а пока вся страна работала без отдыха, без выходных, прерываясь на короткий сон – работала на Победу.

Второй куплет пел Вацлав и у него получалось это куда душевнее, вот просто «в образе»!

– Таки тут надо будет конферансье перед песней. Сказать людям, что война скоро кончится, и что снова наступит мирная жизнь, – заметил дядя Ёся.

– Так вы и скажете, – я сам как‑то не подумал.

– Хорошая песня, – медленно произнес Капуста. – Думаю, тоже в милицию пойти работать. Мальчишек надолго оставлять не получится. Я уже заявление написал, Корзунов поддержал меня.

– А меня на кого оставишь? – Левины губы сжались ниткой, щека задергалась.

– На дядю Ёсю, – ответил Вацлав. – Или примете человека в бригаду. Я бы никогда вас не оставил, но Лев, твоя бабушка старенькая, а мама как фарфоровая статуэтка – прозрачная просто. Куда им с двумя справиться? А Саша и Сережа те еще сорванцы.

– Любое твое решение – это только твое решение, – я похлопал Вацлава по плечу. – А мы поддержим и поможем.

– Ой‑вэй! Я же хотел передать для детей, чтобы им быть здоровенькими, – запричитал заполошный настройщик и кинулся к тумбочке. – Вот! – он достал три больших банки сгущенки, посмотрел на Вову, одну отдал ему, а две передал Вацлаву.

– Утесов велел передать, но его домработница… – тут дядя Ёся споткнулся, но я, смеясь, подсказал ему:

– Домоправительница?

– Хуже, но готовит божественно, – и он закатил глаза.

– Друзья, вы бы не отвлекались, нам еще песни для заключенных надо подобрать. И про восьмое марта не забывайте, – мы с куплетистами переглянулись.

Зинаида Ованесовна в это время читала текст и не видела наших взглядов, но, не отрываясь от чтения, она произнесла:

– Мне подарок не надо готовить, вы мне самолет для Ашотика почти подарили.

До вечера репетировали и уже перед уходом куплетистов восвояси был составлен хороший репертуар и для концерта в Лефортово, и для поздравлений женщин. Иосиф Самуилович, посмотрев на часы, вдруг метнулся к столу и прибавил звук на радиоприемнике.

– Тихо! – попросил он Вову.

Вова не отреагировал, продолжал настукивать по тамтамам, ускоряя ритм. Тогда дядя Ёся подошел ближе, положил ладонь на его широкое плечо и, заглянув парню в глаза, приложил палец к губам.

– Т‑ссс… – прошептал он.

Жест универсальный, Вова понял, отставил барабаны в сторону.

Мощный, торжественный голос Левитана, казалось, заполнил всю комнату.

– Приказ номер двести двадцать семь от двадцать четвертого февраля тысяча девятьсот сорок второго года, – сообщал Левитан. – Враг бросает на фронт все новые силы и, не считаясь с большими для него потерями, лезет вперед, рвется вглубь Советского Союза, захватывает новые районы, опустошает и разоряет наши города и села, насилует, грабит и убивает советское население…

Мы собрались у стола, возле радио, сидели плечом к плечу и, кажется, даже дышали через раз, стараясь не упустить ни слова.

– Бои идут в районе Воронежа, на Дону, на юге у ворот Северного Кавказа. Немецкие оккупанты рвутся к Сталинграду, к Волге и хотят любой ценой захватить Кубань, Северный Кавказ с их нефтяными и хлебными богатствами…

Я раньше не понимал, что на войне нет правых в победе и виноватых в поражении. Любое военное подразделение – единый организм, и паника накрывает всех – неконтролируемо. Как бы плоско сейчас это не звучало, но: «Все побежали, и я побежал». И бежали, порой не понимая, куда бегут и зачем. Сейчас, когда сам побывал на линии фронта, осуждать людей я точно перестал – всех, не разделяя на храбрецов и трусов.

Как высота героизма, так и низость трусости – это не про Великую Отечественную, и не про советских людей. Просто у одного бойца включается вера, и он бросается под гусеницы фашистского танка с гранатой, или на вражеский пулемет грудью, давая товарищам шанс; а у другого основные инстинкты возобладают над разумом, и он, не отдавая себе отчета, бежит сломя голову – с поля боя, от своих.

И радость у них разная. У одних: «Я выжил!», а у других: «Мы победили!»…

Есть еще третий вариант выражения радости: «Господи, благодарю тебя!», – но это сейчас вслух не произносится, время не то.

Я раньше думал, почему? Потом где‑то прочел, что мозг человека так устроен, чтобы беречь своего «хозяина», не дать сорвать ему психику. Статья была написана умно, по‑научному, но основное я понял: мозг отключает травмирующие воспоминания. Блокирует полностью все, что может свести человека с ума – в силу нравственных, моральных установок, в силу воспитания и опыта жизни, предшествующих травме. И тогда, забыв ужасы войны, человек оставляет себе право если не радоваться жизни, то, хотя бы, жить дальше.

Он живет, но ночью кричит от кошмаров, которые, проснувшись, не может вспомнить. Дед мой так кричал во сне… И тесть порой вскакивал ночью, шел на кухню и долго смолил «Беломор»…

Война – это всегда травма.

А Левитан продолжал:

– Население нашей страны, с любовью и уважением относящееся к Красной Армии, начинает разочаровываться в ней, теряет веру в Красную Армию, а многие из них проклинают Красную Армию за то, что она отдает наш народ, а сама утекает на восток…

Я вспомнил этот указ Сталина! Помню, в свое время я смотрел сериал «Штрафбат», и тогда специально нашел этот указ в интернете и прочел то, что было в свободном доступе. И точно помню, что указ прозвучал где‑то в конце лета сорок второго года, но никак не в конце февраля, как это происходит сейчас.

Вова громко чихнул, Зайцев ткнул его в бок, призывая к тишине.

– Некоторые люди на фронте утешают себя разговорами о том, что мы и дальше можем отступать на восток, так как у нас много территории, много земли, много населения и что хлеба у нас будет всегда в избытке. Этим они хотят оправдать свое позорное поведение на фронтах. Но такие разговоры являются насквозь фальшивыми и лживыми, выгодными лишь нашим врагам…