— Как вы это достали? — удивилась певица, а я рассмеялся.

Уселся на стул и хохотал, не мог остановиться.

— Что я такого смешного сказала? — вдруг обиделась Зинаида Ованесовна.

— Да так, анекдот вспомнил, — ответил ей.

— Таки зачем смеяться одному, когда вокруг столько людей? — дядя Ёся убрал бумагу в папку и теперь завязывал тесемки — аккуратным бантиком.

Я рассказал анекдот о том, как на трех необитаемых островах для эксперимента поселили три тройки людей — по двое мужчин и с ними одну женщину. Про то, как англичане десять лет жили, не разговаривая друг с другом, потому что их не представили; про то, как французы устроили график — через день, и нарожали кучу детей, не разбирая, кто чей; и в конце про то, как у евреев вдруг получилось две полноценные семьи.

— Так вот, комиссия спрашивает евреев, откуда взялась вторая женщина, — подошел я к финалу, но анекдот, неожиданно для меня, закончил дядя Ёся:

— Таки что тут думать? Трудно было, но они достали!

Я рассмеялся, а Зинаида Ованесовна проворчала:

— Не понимаю я этих французов, ни стыда у них, ни совести. Давайте уже с хлебом заканчивать. Нам еще его на сухари пересушить надо. Коля, отнеси, пожалуйста, булку Василию Егоровичу, — и она протянула мне еще горячий хлеб, завернутый в чистое вафельное полотенце.

Я осторожно взял буханку, прижал к груди и отправился вниз, к дежурному. Василий Егорович был там же. В фойе. Он уже проводил чиновника с его «свитой» и теперь отчитывал дежурного.

— Егорыч, да все уже, пережили налет проверяющих, — я подошел к нему, отдал хлеб.

— Надеюсь, ночь будет спокойной, — вздохнул комендант.

Но, видно, не судьба. Дверь открылась, вошел человек в шинели, с портупеей, в фуражке с голубым околышем.

— Николай Шестаков? — сразу обратился он ко мне. — Вы-то мне и нужны. Пройдемте с нами.

— Одеться можно? — спросил я.

— Не нужно, мы на машине. И нам недалеко ехать.

Уже когда выходил, обратил внимание на то, как побледнел комендант.

— Он что, арестован?.. — спросил он вслед.

Вопрос остался без ответа.

Ехать действительно было недалеко, в военную комендатуру Москвы. Небольшое двухэтажное здание на Новой Басманной. Меня завели в фойе, провели мимо людей, сидевших, стоявших. Было очень людно и шумно.

Следующий этап — комната для допросов и очень уставший, бледный следователь. Сопровождавший меня чекист передал ему бумаги, козырнул и вышел. Дознаватель посмотрел на меня едва ли не с отвращением.

— Как же я не люблю вас, артистов, ты даже представить не можешь, — сказал он. — У меня серьезных дел воз и обоз, диверсантов вот недавно поймали. Реальных. А мне приходится отвлекаться на кляузы поэтов, прозаиков, артистов. Вот уж где зависть цветет махровым цветом. Да нет бы, молча завидовали, у вас каждый норовит другого под монастырь подвести. Да так, чтобы после доноса у более талантливого соперника шанса не было выжить. Что за люди? — риторически спросил он и сам же ответил:

— Гнилые люди.

Он бросил на стол тонкую стопочку исписанных листов и продолжил:

— Ну что, пойдем по установочным данным? Итак, фамилия, имя, отчество?

— Шестаков Николай Петрович, — ответил я и, предвосхищая следующий вопрос, добавил:

— Тысяча девятьсот двадцать третьего года рождения.

— Угу, — буркнул следователь. — Дальше можешь не рассказывать. Место рождения — город Наро-Фоминск. Предыдущее место работы… в твоем случае учебы — Московская консерватория имени… — тут он споткнулся и я помог:

— Имени Петра Ильича Чайковского.

— Да. Имени его… него… — он опустился на стул и потер ладонью глаза. — Где служили?

— Восьмая дивизия народного ополчения. Выбыл по ранению. Лечился в эвакогоспитале… Документы же все перед вами, — я кивнул на стопку бумаг, которые уже успели собрать на меня.

— Почему не прибыли к месту дальнейшей службы? — постарался как можно строже спросить дознаватель.

— Я прибыл. Мое место службы — фронтовая бригада «Огонек», ответил ему так же устало.

Мы оба понимали, что все это дознание — для галочки, абсолютная формальность.

— А где приказ? А где утвержденный репертуар? — наконец, перешел к сути вопроса следователь.

— А это вы у товарища старшего политрука Корзунова уточните. Виктор Иванович является инспектором нашей группы, — ответил ему.

— А какую должность он занимает в политуправлении? — задал вопрос усталый следователь и посмотрел на меня с сомнением, так смотрят, когда не знают, где поставить запятую в предложении «казнить нельзя помиловать».

И тут я завис. А действительно, какую должность занимает в Политуправлении Корзунов?

Но, слава Богу, отвечать на этот вопрос не пришлось — Корзунов сам появился в кабинете дознавателя. Он распахнул дверь пинком и заорал:

— Это что за херня??? Что тут происходит⁈

Дознаватель поднялся, поправил гимнастерку, одернув ее сзади правой рукой. Я только сейчас заметил, что левой руки у него по локоть нет, а рукав заправлен за ремень. Он посмотрел на Корзунова прямо, без страха, без вызова — все так же устало.

— Так понимаю, старший политрук Корзунов? — уточнил он.

— Он самый, — рявкнул Корзунов и, отодвинув стул от стены поближе ко мне, рухнул на него всем весом. Ножки стула жалобно дзинькнули по бетонному полу.

— Давай, рассказывай, от кого донос и что инкриминируют моему подопечному? — потребовал он.

Дознаватель сел на свой стул, устало закрыл глаза, потер лоб ладонью и, тихо пробормотав: «Как вы все мне дороги», начал докладывать:

— Поступило заявление из Московского городского комитета ВКПБ, это во первых. В заявлении указывалось, что под видом агитбригады выступают лица, уклоняющиеся от воинской службы, и так же самовольно оставившие воинскую службу. Второе заявление, пока мы проверяли факты оставления службы, поступило в этот же день. От Всероссийского театрального общества. И третье — от Главреперткома, о том, что агитбригада «Огонек» не согласовывает свой репертуар и имеются подозрения, что ведет пораженческую агитацию, в частности, монологом «Иду, морда красная», — дознаватель подтолкнул бумаги ближе к Корзунову. Тот поймал их. Прихлопнул ладонью и, просмотрев подписи под каждой, ухмыльнулся.

— Ба-ба-ба, знакомые все лица, — усмехнулся Корзунов. — Тебя самого еще не забодали эти артисты?

— Забодали, — дознаватель вздохнул. — Знаешь что, Виктор Иванович, забирай бумаги, забирай своего мальца… — он посмотрел на меня и хмыкнул:

— Тоже мне, враг и провокатор, недавно из песочницы. А я посплю хотя бы полчасика. А лучше минут пятьсот-шестьсот…

И он тут же выполнил это: уронил голову на правую руку и заснул — будто его выключили.

— Ну что, пошли? — тихо, чтобы не разбудить коллегу, сказал Корзунов и подтолкнул меня.

Когда я вышел из допросной в коридор, то почему-то не удивился, увидев Иосифа Самуиловича в обнимку с моей шинелью и шапкой.

— Ну что? Отпустили? Не зря я товарища Мехлиса побеспокоил? Он только в Москву приехал. А тут я. Так неудобно, так неудобно, — причитал он, пока я натягивал шинель и шапку.

— Неудобно на потолке спать, — резко ответил Корзунов. — Сейчас в общежитие, спать. А завтра будем гасить всех ваших «доброжелателей» и всю ту бучу, что они подняли, в самом зародыше, чтобы больше претензий к вам не было, — он пошел вперед, но остановился и добавил:

— Кстати, за вами человек от НКВД ходил, записывал. Очень ему понравилось, как вы выступаете. Завтра просят концерт для чекистов дать, на Лубянке. Так что готовьтесь. Но утро как обычно — Белорусский вокзал.

Когда нас привезли в общежитие Политуправления — на «эмке» Корзунова, уже наступил комендантский час. Но машину ни разу не остановили, достаточно было пропуска на лобовом стекле, чтобы патрули, увидев его, козырнули и забыли про нас.

Только вошли, к нам тут же бросился Егорыч. Комендант, увидев меня живым и, главное, целым, сразу заговорил: