– Вы не сравнивайте, кто поет «Синий платочек»! Где Клавдия Шульженко и кто, извините меня, вы?

– Я – Зинаида Казарян, – ответила Зинаида Ованесовна тоном королевы, – заслуженная артистка Армянской Советской Социалистической Республики.

И, смерив коричневую тетку презрительным взглядом, отошла в сторону.

– Да что вы обижаетесь, я же все понимаю, дружба народов и все остальное, – дама из реперткома побежала за нашей оперной дивой. – Товарищ Микоян будет на концерте, и не только он. Но и вы поймите меня тоже…

Что следовало понять, она сказать не успела. Её перебил появившийся в это время на сцене Утесов.

– Что за шум, а драки нет⁈ Капа, ты опять здесь свою бюрократию развела? – воскликнул он. – Пусть люди споют то, что считают нужным, и что бойцам на фронте нравится. Под мою ответственность.

Больше коричневая Капитолина нам не досаждала.

Перед самым Новым годом нам выдали зарплату – в Гавполитуправлении. Суммы получились очень хорошие. Пока мы расписались, пока вышли, Вовы нигде не было.

– Да куда ж он делся? Да еще с деньгами! – забегал у крыльца заполошный дядя Ёся. – Столько дурных людей имеют желание сделать нашего дорого мальчика еще более добрым, но без денег. Ой‑вэй!

– Иосиф Самуилович, вы что так волнуетесь? Как‑то же наш Вова дожил до своих лет? – попытался успокоить его. – Он у нас, конечно, не от мира сего, но ведь не дурак.

Вова пришел в общежитие часа через два, довольный до невозможности.

– Вот! – сказал он и высыпал из кулька на стол, который, кстати, женщины уже начали накрывать к празднику, яркие, оранжевые мандарины.

– Боже мой, какое чудо! – Зоя взяла один мандарин, поднесла его к носу и вдохнула воздух. – Какой аромат! Новым годом пахнет. Я их один раз пробовала. Никто не сказал, что их чистить надо от шкурки, так я и откусила, как яблоко… Горько было. Но потом уже показали, что шкурка легко снимается…

Дядя Ёся, который хотел возмутиться Вовиному расточительству, после её слов осекся.

– Так понимаю, в коммерческом магазине брал? – только уточнил он.

– Ага! – кивнул Вова.

– Там четыре бутылки водки и четыре булки хлеба стоят пятьсот рублей. Стесняюсь спросить, Вова, сколько ты отдал за эти чудные южные дары? – все‑таки не удержался настройщик.

– Да всю зарплату, – Вова смотрел на мандарины счастливыми глазами. – Все семьсот рублей. А вы что будете покупать?

– Я ничего не буду покупать, – ответила ему Зинаида Ованесовна. – Я деньги копить буду, Ашотику на новый самолет.

Я молча достал свои деньги из вещмешка. Мне, как командиру и руководителю, зарплата полагалась выше – тысяча двести рублей. Подошел к Зинаиде, положил свои деньги сверху её купюр.

– Это от меня, на самолет, – сказал ей.

– И от меня, – тут же отдала свою зарплату Зоя. – Когда найдем Ашотика, пусть он снова летает!

– Ой‑вэй, вы имеете неосторожность убить старого еврея своей щедростью! – воскликнул дядя Ёся. – Самолет Акшотику нужен, но половину зарплаты – своей – я оставлю на всякое неизбежно случайное происшествие.

И он быстро пересчитал свои деньги, сунув половину купюр в карман.

Проводили Старый год, а вот дожидаться двенадцати часов, чтобы встретить Новый год, не стали – завтра концерт, день предстоял трудный. У всех было желание выспаться.

Первого января тысяча девятьсот сорок второго нового года. В шесть часов вечера начался концерт и был полон сюрпризов – для меня.

Первым сюрпризом стало присутствие в правительственной ложе Иосифа Виссарионовича Сталина. Я попытался выглянуть из‑за занавеси, но тут же был остановлен человеком в штатском.

– Не высовываться, не выглядывать, – сказал он бесстрастно.

Следующим сюрпризом стало то, что Утесов, который вел концерт, объявил меня первым номером…

Я вышел, посмотрел в темный зал и вдруг запел совсем не ту песню, что исполнял на репетициях. Первоначально собирался исполнить «Огонек», но сейчас, растянув меха аккордеона, вдруг понял, что играю совсем другую мелодию. Не стал исправляться, не прекратил нажимать клавиши, просто запел:

– Светит незнакомая звезда,

Снова мы оторваны от дома.

Снова между нами города,

Взлётные огни аэродрома.

Здесь у нас туманы и дожди,

Здесь у нас холодные рассветы.

Здесь на неизведанном пути

Ждут замысловатые сюжеты…

Пел от всего сердца, всей душой, казалось, что в этих словах, которые в той, другой моей жизни будут написаны только в середине семидесятых, собраны все чаяния всех советских людей. И мои тоже…

– Ты поверь, что здесь, издалека

Многое теряется из виду.

Тают грозовые облака,

Кажутся нелепыми обиды.

Надо только выучиться ждать,

Надо быть спокойным и упрямым,

Чтоб порой от жизни получать

Радости скупые телеграммы…

Припев пел с некоторой грустинкой, о доме действительно вспоминал с тихой тоской…

Надежда – мой компас земной,

А удача – награда за смелость.

А песни довольно одной,

Чтоб только о доме в ней пелось.

Перед следующим куплетом случайно глянул в сторону кулис. Утесов, заметив мой взгляд, показал большой палец.

– И забыть по‑прежнему нельзя

Всё, что мы когда‑то не допели.

Милые, усталые глаза,

Синие московские метели.

Снова между нами города,

Жизнь нас разлучает, как и прежде.

В небе незнакомая звезда

Светит словно памятник надежде…

Зал взорвался аплодисментами. Утесов объявил следующего исполнителя и на сцену вышла Зинаида Ованесовна в концертном черном платье с большой брошью у декольте. Пока она исполняла «Грустные ивы», Утесов, по‑свойски положив руку мне на плечо, склонился ко мне и сказал:

– Специально поставил вас первым номером. Публика всегда лучше запоминает тех, кто выступает первыми, и тех, кто завершает концерт. Ну, завершать буду я, так уж получилось, – он лукаво ухмыльнулся. – Но вот что я имею тебе сказать, – произнес он тем же самым тоном, которым обычно говорил дядя Ёся, – с такими песнями вас забыть невозможно, хоть в начале концерта, хоть в середине, а хоть и после него…

Третий сюрприз ждал меня после концерта, но вот приятный или нет – не знаю. Ко мне подошел человек в штатском и произнес:

– Николай Шестаков? Пройдёмте со мной.

О том, что Аллилуеву, жену Сталина, звали Надеждой, я вспомнил, только поднимаясь на второй этаж, где были расположены входы в ложи. Что‑то раньше об этом я даже не подумал, просто вышел на сцену и спел хорошую, правильную песню, просто не стал противиться порыву. А подумать надо было: знаю же, что в это время и за меньшее отправляются на север – ёлки валить.

Вслед за чекистом в сером костюме я вошел в небольшой тамбур, где сидела охрана товарища Сталина. Налево был вход непосредственно в ложу, направо – в комнату отдыха.

Товарищ в сером костюме кивнул чекистам, приветствуя их, постучал в дверь, толкнул её и жестом пригласил меня войти в комнату отдыха. Потом закрыл за мной дверь, сам оставшись снаружи. Напротив входа стоял товарищ Сталин, за его спиной блестело пенсне плотного мужчины, в котором я без труда узнал Берию. Лаврентий Павлович оказался точно таким, как на фотографиях: лицо не эмоциональное, взгляд вроде бы рассеянный, мимика скудная. Он посмотрел на меня так холодно, что я невольно почувствовал озноб. Причин бояться его у меня не было, но энергетика у этого человека была настолько тяжелой, что ощущалась, как говорится, кожей.

Впрочем, у всех, кто находился в комнате энергетика была мощной…

Тут же находился Клим Ворошилов, как всегда в военной форме. И еще человек пять‑шесть в штатском – чьи‑то лица мне были смутно знакомы, а кого‑то в упор не узнал. Когда один из них отошел в сторону, я увидел Мехлиса и обрадовался: хоть кто‑то, с кем знаком лично.

Я замер, впервые не зная, как себя вести. В комнате, в углу, был накрыт стол с легкими закусками: сыр, икра, хлеб, фрукты, какие‑то сладости. Почему‑то уставился на стол, не в силах перевести взгляд на присутствующих.