– Ну и какого хрена ты не сказал, что у тебя больное сердце⁈ – рассердился Михалыч. – Тебе же физические нагрузки противопоказаны! Сейчас бы помер здесь, кто бы отвечал потом? Он вон, – кивнул в мою сторону, – как командир, и я, как организатор стрельб⁈ Башкой своей думай иногда⁈

– Я думаю, – огрызнулсяЛева. – А почему вы за меня тут решаете, что я могу делать, а что не могу⁈ – тем же тоном, что и Михалыч, в ответ заорал Зайцев. – Если вы такие бюрократы, то я вам сейчас расписку напишу, что делаю все по собственному желанию и добровольно, без принуждения с вашей стороны.

– Ладно, Лева, остынь, – я положил руку ему на плечо, успокаивая. – Делай, как считаешь нужным. Все, Михалыч, на сегодня хватит. Поехали по домам.

– Э, стоп‑стоп, а оружие чистить? – водитель занырнул в автобус и тут же бросил на снег кучку ветоши.

Чистили оружие еще час, Михалыч, тем временем, объяснял нам особенности сборки и разборки немецкого оружия, рассказывал о каких‑то мелких нюансах, о которых ему, по его должности водителя, знать не полагалось. Но я не стал лезть к нему с вопросами, захочет – сам расскажет.

Уже когда ехали назад, подумал, что время сейчас такое – показывает настоящих людей. И никто, ни один человек, способный приблизить победу, не остался в стороне от общего дела.

После обеда поехали проведать Зою. Она вышла к нам уставшая, под глазами залегли темные тени, но в глазах светилось такое счастье, что даже не задавая вопросов, было ясно – её Серега жив.

– Он будет видеть, – сообщила она. – Ему с глаз уже повязку сняли. Стесняется, говорит, что я его за красоту полюбила, а теперь брошу, потому что он урод. Вот дурной такой, я уж ему объясняла, что любят сердцем, а не глазами, все равно не верит.

– Про ребенка‑то сказала? Как он? – спросила Зинаида Ованесовна.

– Сказала, – смутилась Зоя. – Сначала даже не поверил, а потом сказал, что как только на ноги встанет. Сразу на фронт вернется. Чтобы наш сын… – тут она покраснела. – Представляете, даже думать не хочет, что может быть дочка… Так вот, чтобы ребенок родился уже под мирным небом.

– Таки что имею сказать за детей, – вклинился в разговор Иосиф Самуилович. – Тут у меня для первого времени кое‑что есть для твоего малыша.

Он протянул девушке большую самошитую сумку.

– Ой, ну что вы, ну зачем? – смутилась Зоя.

– Ой‑вэй, это ребенку. – отмахнулся Иосиф Самуилович. – А это тебе, – и он вручил ей вторую. – Тут фрукты и еще кое‑что. Я там банку икры из подарков Сталина поставил. Много не надо. Но по одной столовой ложке в день чтобы ела. Это полный запас витаминов и прочего необходимого, чтобы твоему малышу всегда быть здоровеньким.

Вернулись домой – я поймал себя на том, что уже не в первый раз называю комнату в общежитии «домом» – уже под вечер.

Не успели раздеться, как в комнату вошел Корзунов.

– Добрый вечер, рад, что все на месте. Зинаида Ованесовна, я, собственно, к вам, – и он быстро скинул полушубок, повесив его поверх нашей одежды на крючок.

– Ашотик… – выдохнула певица, грузно осев на ближайшую кровать.

Я тут же кинулся за водой, поддержал стакан, который она никак не могла взять трясущимися руками, помог ей напиться.

– Нет‑нет, не волнуйтесь, – поспешил успокоить её Корзунов. – С ним все в порядке.

После этих слов у Зинаиды Ованесовны будто плотину прорвало – она зарыдала, слезы лились по её полным щекам, она что‑то говорила на армянском. Спрашивала Корзунова, не замечая, что он не понимает ни слова.

Дядя Ёся действительно волшебник, он поднес нашей приме валерьянку, хотя откуда достал – секрет.

– Ой‑вэй, таки зачем так увлеченно плакать, когда есть хорошие новости, которым ваши рыдания мешают добраться к ушам? – задал он вопрос.

Зинаида выпила валерьянку и, наконец, взяла себя в руки.

– Простите, – тихо прошептала она. – Я столько времени заставляла себя не думать, что Ашотик мертв, столько убеждала себя в обратном, а все равно боялась. Что с моим сыном?

Корзунов прошел к столу, сел. Иосиф Самуилович быстро организовал чай, поломал на блюдце шоколадку из своих «стратегических» запасов, которую, впрочем, как всегда непосредственно, подъел Вова.

– Итак, товарищ Сталин сам дал приказ найти вашего сына. Дали команду Виктору Абакумову и тот сам, лично, занимался поисками, наводил справки и следил за сообщениями с фронта в том районе, где пропал ваш сын. Его бы все равно нашли, – тут Корзунов кашлянул, а Зинаида Ованесовна на какой‑то миг от волнения перестала дышать. – Но никто не думал, что его найдут живым. Его самолет действительно был сбит над севером Смоленской области. И ему повезло, тут другого слова нет. Его нашли местные жители и спрятали у себя на хуторе. Немцы послали поисковую команду, чтобы захватить летчика, но нашли только парашют и полынью в болоте. Решили, что утонул и прекратили поиски. После этого вашего сына удалось переправить к партизанам. В Демидовском районе есть такой поселок – Слобода. К нему просто так не пробраться, вокруг болота, непроходимые леса, тоже заболоченные, но местные жители знают все тропки на болоте. Там сейчас большое партизанское соединение. Что главное – имеют связь с Большой землей. Есть сухопутный коридор, который поддерживается и партизанами, и нашими войсками, – тут Корзунов прервался, шумно сделал глоток чая и продолжил:

– Откуда узнали о вашем сыне? Командир партизанского соединения представил его к награде за проявленное мужество и героизм. Так что, Зинаида Ованесовна, можете гордиться своим сыном. Казарян Ашот Анастасович будет награжден орденом Красной Звезды. А это серьезная награда!

– Спасибо, родной вы мой! – воскликнула Зинаида Ованесовна и, обняв Корзунова, расцеловала его в обе щеки.

Корзунов смутился и быстро метнулся к вешалке. Он надел полушубок и, посмотрев на нас, сказал:

– Совсем забыл. Завтра прямо рано с утра у вас поездка на фронт. Выезжаете в пять утра, дорога дальняя.

Утром Корзунов приехал проводить нас. Как всегда, Виктор Иванович был свеж, выбрит и подтянут – не смотря на раннее утро.

– Ну что, Николай, поездка важная. Это вот, – он протянул мне пакет, обернутый в серую почтовую бумагу, перевязанный бечевкой и проштампованный сургучом, – передашь генералу Еременко лично в руки. Едете на фронт, в четвертую ударную армию. Северо‑Западный фронт. И осторожнее там, все‑таки линия фронта, и хоть немцев гоним, но бои там идут серьезные.

– Есть быть осторожнее, – весело ответил ему, козырнув.

– Все шутишь, – Корзунов поморщился. – Давай только без этой твоей лихости. Она на сцене хороша, не на фронте.

Зайцев с Капустой – Господи, дай силы не ржать, когда произношу их фамилии рядом! – уже сидели в автобусе. Михалыч заехал за ними сразу из гаража.

– Ну что, Капуста, дадим прикурить немцам? – подначивал друга Зайцев.

– Там есть кому давать прикуривать, наше дело – запал зажечь, – ответил ему Капуста так спокойно, будто не на фронт ехали, а в санаторий.

– Запал зажечь – тоже серьезное дело, – не унимался Зайцев.

– Долго ли умеючи? – ответил Вацек так же уныло, как обычно.

– Лева, что хочу спросить… – я подсел к толстяку. – Тебя почему Львом назвали?

– Что, в сочетании с фамилией уши дерет? – тут же вскинулся Зайцев.

– Есть немного, – я не стал кривить душой.

Куплетист рассмеялся.

– Ты не представляешь, сколько меня в школе дразнили из‑за имени. То «Заячий лев», то «Львиный заяц». А назвали в честь Троцкого. Отец с ним служил в Красной Армии когда‑то – Троцкий первый нарком военмор был. Но – это еще задолго до профессуры, и до моего рождения.

– Что я имею вам сказать, – Иосиф Самуилович присел на соседнее место и повернулся к нам, положив руку на спинку сиденья, – едем мы в опасную близость славного города Торопец, а там наш таки очень любимый Михал Михалыч всю свою сознательную молодость провел. И что он имел мне сказать… – тут дядя Ёся сделал многозначительную паузу, подогревая наш интерес.