– Иосиф Самуилович, вам только кота за яйца тянуть, – сердито проворчал Зайцев.
– Ой‑вэй, юноша, зачем так жестоко? – всплеснул руками дядя Ёся.
– Коты тоже люди, – пробухтел Капуста, сидевший рядом с нами, через проход.
Он сегодня был с тростью, сейчас держал её между ног, упираясь обоими руками в набалдашник.
– Когда старшие говорят, молодежь имеет свойство благодарно слушать и учиться, – Иосиф Самуилович со значением посмотрел на нас, потом глянул в сторону отсека с кроватями, где, сидя за столом, Зинаида Иосифовна что‑то писала на листе бумаги авторучкой, которую забыл в автобусе в прошлую поездку Нагибин, и продолжил еще тише:
– Таки что мне имел сообщить наш водитель? А имел он сообщить, что от того места, куда мы едем, до партизанского соединения, где имеет счастье быть живым сын нашей оперной дивы, рукой подать. Но там сейчас бои, и партизаны в лесах, шесть соединений, а отрядов гораздо больше. Однако он обещал передать Ашотику, чтобы он был здоровеньким, письмо от нашей Зинаиды Ованесовны.
– Я так рад, что он жив, – я тоже посмотрел в конец автобуса, – Зинаида извелась вся, переживая за сына.
– Если сын на фронт пошел, то страдать не надо, – как‑то по‑особому торжественно продекламировал Зайцев.
– Пусть с наградой он придет, мама будет рада, – закончил куплет Капуста.
– Да ну вас, – я махнул рукой и передразнил:
– Крошка сын к отцу пришел и спросила кроха: «Что такое хорошо и что такое плохо?»… Экспромт – дело хорошее, но вы тему‑то немного учитывайте, не на родительском собрании в школе выступать будем.
– Сидит Гитлер на березе, а береза гнется… Посмотри товарищ Сталин, как он пиз… ся! – пропел Зайцев, с вызовом глянув на меня.
– С неба звездочка упала, прямо Гитлеру в штаны. Полштанины оторвало, он кричит: «Конец войны», – пробубнил Капуста.
– Да ну вас, – снова проворчал я и махнул рукой на куплетистов.
Отвернулся к окну. Темно, до рассвета еще часа три. Автобус еле полз по дороге, то и дело останавливаясь возле постов. Еще из Москвы не выехали. Пропуск‑вездеход открывал все дороги, но проверок он, к сожалению, не отменял – слишком уж у нас автобус «специфический». Спать не хотелось, заняться по большому счету было нечем, и я сам не заметил, как начал напевать:
– Эх, дороги… Пыль да туман, холода, тревоги. да степной бурьян. Знать не можешь доли своей: может, крылья сложишь посреди степей…
Иосиф Самуилович открыл футляр и хотел достать скрипку.
– Нет, – я покачал головой и прошел в конец автобуса, вернувшись с аккордеоном. – Эта песня под скрипку не пойдет.
Песня была моей любимой когда‑то, мы её пели вместе с Валентиной, вечером, сидя на крыльце своего дома. Лето, теплынь, запах цветов в июльский травостой. И мы с ней – я с аккордеоном, она в простом ситцевом платье, с павлово‑посадским платком на плечах – поем на два голоса.
– Вьется пыль под сапогами – степями, полями… А кругом бушует пламя, да пули свистят…
Иногда мне не верится, что когда‑то у меня была другая жизнь. Порой кажется, что все то будущее, которое я уже прожил, мне приснилось – в кошмарном сне. Сейчас, здесь, во время войны, в непосредственной близости от фронта, я не мог понять, как могла развалиться страна, в которой – вот реально, без смеха – один за всех и все за одного? Плечом к плечу, сплотившись во время беды, и с одной песней на всех во время праздничного застолья?..
– Эх, дороги… Пыль да туман, холода, тревоги да степной бурьян. Выстрел грянет, ворон кружит, твой дружок в бурьяне неживой лежит. А дорога дальше мчится, пылится, клубится… А кругом земля дымится – чужая земля!
Аккордеон рыдал, заполняя салон звуком, не оставляя места для равнодушия, для безразличия…
– Край сосновый. Солнце встает. У крыльца родного мать сыночка ждет. И бескрайними путями, степями, полями – все глядят вослед за нами родные глаза.
– Зиночку расстроил, плачет, – прошептал дядя Ёся.
Капуста слушал хмуро, тяжелым взглядом уставившись на свою трость. Где он потерял ноги? Спрашивать я об этом, конечно, не буду, надеюсь сам расскажет. Или Зайцев проговорится, у него слова с языка слетают быстрее, чем он успевает подумать. Лева, в отличии от Вацека, слушал песню и лицо его светлело, взгляд стал рассеянным, будто смотрел он не на меня, а куда‑то внутрь себя…
– Снег ли, ветер вспомним, друзья.…Нам дороги эти позабыть нельзя…
Дорога вилась по истерзанной земле, воронки, разрушенные дома, противотанковые ежи, еще не убранные с обочин. Ехали молча. Каждый думал о своем. Тихо всхлипывала Зинаида Ованесовна, держа в руках фотографию Ашота. На верхней кровати похрапывал Вова.
Дорога заняла весь день, в Калинин приехали уже по темноте. В прошлый раз на самолете с командующим ВВС куда быстрее вышло. Доложил в штабе о нашем прибытии, но ночевать решили в автобусе. В штабе к нам прикомандировали военного, его, как оказалось, специально послали нас встретить и доставить в штаб четвертой армии. Молодой политрук, самой обычной, рязанской, внешности. Стеснительный, легко краснеющий, конопатый, даже не смотря на зиму.
– Я Степа, – представился он и, покраснев, поправился:
– Политрук Бабушкин Степан Филиппович.
Ночевал он с нами, в автобусе. Михалыч раскочегарил печку так, что было даже жарко.
Капуста снял протезы, прислонил их к соседнему сиденью. Зайцев укрыл его полушубком и сам устроился на боковом сиденье в конце автобуса – напротив кроватей. Ему с его габаритами было неудобно, но Вову сгонять с верхней кровати не стали, ему там‑то места не хватало, спал, поджав ноги. Ладно, не до удобств.
Следующий день тоже прошел в дороге, ехали на север, в сторону Ленинграда. Политрук Бабушкин, показывая куда ехать, совершенно изменился: в голосе появились стальные нотки, командовал четко, указания давал Михалычу детальные и точнейшие.
– Здесь мины, возьмите вправо, – распоряжался он.
Или:
– Сейчас через сто метров дорога разбита совсем. Воронки. Сворачивайте на проселочную, тут придется крюк делать, объезжать…
– Михалыч, делай остановку, – сказал я после четырех часов пути. – Не железный же.
– Да так‑то прав ты, Коля, но хочется быстрее до места добраться, – ответил Михалыч.
– Да в чем вопрос? – подхватился со своего места Зайцев. – Давай я поведу?
– А ты умеешь? – наш водитель окинул рыхлого Леву взглядом, в котором читалось сомнение.
– А то! – хохотнул Зайцев. – Меня отец в театральный не пустил, скандал устроил. Мол, он уважаемый человек, серьезный ученый, филолог, знаток испанской литературы и испанского классического языка. И его сын вдруг фигляр – ну это мой покойный батюшка так выразился. Мол, поступаешь в ИФЛИ, и не жужжать чтобы. Ну я и поступил – на шоферские курсы. Это тоже престижно, – Зайцев криво усмехнулся. – Окончил, дали мне полуторку – разбитую, в хлам. Я её всю перебрал. Так‑то мне нравится техника, но отец, когда я весь пропахший бензином, домой приходил, кривился. Нет, ну вот что за человек, а?
– Учитывая, что ты сейчас в ЦДРИ дверь пинком открываешь, отец дал добро на учебу в Вахтанговском училище? – предположил я.
– А куда ему было деваться? У него аллергия на запахи. Как в автобус или в машину садился, так сразу чихать начинал, а тут я – весь в бензине – Зайцев сел на водительское место, любовно погладил руль и сказал:
– Соскучился по баранке.
– Таки а что дальше ваш достойный отец делал с вашим образованием? – дядя Ёся не мог сдержать любопытство.
– Да что делал? Ходил на концерты с моим участием, – Зайцев помрачнел и уже совсем другим голосом добавил:
– Пока жив был… Сердце, – пояснил он, заметив вопрос в глазах дяди Ёси. – У меня то же самое. Наследственность хреновая.
– А Капуста? – не унимался Иосиф Самуилович. – Он то лет на десять старше тебя? Как вы с таким немножко заметным разрывом в возрасте друзьями стали?
– На двенадцать старше. Мне двадцать четыре, Вацеку – тридцать шесть. А друзьями… Его отец привел к нам, еще в тридцать шестом. Он тогда испанский преподавал на специальных курсах, с учетом диалектов каждой провинции, а Вацлав у него учился, ему жить негде было. Потом он в Испании был… Ноги там потерял. Как – не говорит. Рассказал только, что его вывезли во Францию. Там лечился, там же протезы ему сделали. Что он за человек и что пережил – я не знаю. Не простой, это точно. Но я и не спрашиваю. Он к отцу пришел, как раз на похороны попал. Ну а мне нужен был напарник на куплеты. Я предложил. Так и спелись. А так‑то он просто друг.
