А Аджимушкайские катакомбы? Госпиталя уйдут туда. Три дивизии тоже будут искать спасения в катакомбах. Назад выйдет всего лишь человек пятьсот – из нескольких десятков тысяч.

Люди, перед которыми нам сегодня предстоит петь фактически смертники – если не произойдет никакого чуда.

А Толбухину повезло. То, что он был отстранен от участия в Крымской операции, спасет его для дальнейших побед. Войну он закончит маршалом Советского Союза.

Что касается Мехлиса, то оборотной стороной его взрывной резкости, безусловного высокого самомнения была обычная неуверенность и, как я уже понял за пару встреч с ним, внушаемость.

Вот и сейчас в кабинете у Мехлиса стали говорить тихо, слов не разобрать, но говорил в основном Иосиф Самуилович. Мехлис изредка вставлял реплики – в основном односложные.

Хотел бы я знать, о чем они говорят?

Иосиф Самуилович вышел минут через десять.

– Ты подумай над моими словами, – произнес старый еврей на пороге комнаты.

– О, таки уже здесь? – отметил он наше присутствие. – Пойдемте, детей пока в госпитале оставим. У нас три концерта здесь. Первый сегодня. Сейчас надо с проживанием определиться.

Вова прекратил игру, теперь держал годовалого ребенка на руках, тот пытался затолкать ему в рот недоеденный пряник. Вова пробовал – понарошку, закатывал глаза и говорил, что вкусно. Ребенок смеялся.

Трехлетка подошел к Капусте и, посмотрев на него синими‑синими глазенками, спросил:

– А когда мама придет?

– На небе твоя мама, – ответил ему дежурный, и подавился словами, получив от Вацлава такой взгляд, которым убить можно.

– Думай, что ребенку говоришь, – сказал он своим обычным тоном. – Иди ко мне.

Капуста поднял мальчишку на руки, прижал к себе и молча вышел на улицу.

В госпитале нам пообещали, что отправят ребятишек первым же самолетом санитарной авиации.

– Вот, я здесь написал адрес в Москве, свое имя, еще имена. Положил с остальными документами, – он передал завернутые в ситцевый платочек бумаги и фотографии. – Тут еще кое‑какие вещички.

– Да не волнуйтесь вы так, все будет с ними в порядке. Итак, Саша и Сережа Смирновы, – прочла докторша в свидетельствах о рождении. – Сироты? – вопросительно посмотрела на Вацека.

– Сироты… – повторил он. – Нет, это мои дети. В Москве заберу их, – ответил Капуста.

Уже когда устроились в бывшей школе, в одном из классов, я обратил внимание, что Вацек держит в руках фотографию Тани Смирновой – ту, где она с мужем…

Первый концерт давали перед моряками. Темные бушлаты, бескозырки. Сначала «зажгли» дядя Ёся с Вовой. Традиционно: «Морда красная», «Жди меня и я вернусь». Потом мы все вместе спели «На позицию девушка провожала бойца». Снова Вова, плясал чечетку. Мы с Вацеком спели частушки – причем я пел за Зайцева.

– Про бабку Любку и дедочка будем петь? – спросил Вацлав.

Я внимательно посмотрел ему в глаза, там ничего, кроме боли, казалось, не было.

– А ты сможешь? Тут задор нужен, а тебе впору «То не ветер ветку клонит» затянуть, – ответил ему и повернулся к зрителям:

– Друзья! Товарищи! Эта песня написана о моряках‑североморцах, но морская душа – она везде одинакова, она просолена морем, закалена им, – и я заиграл мелодию, которая здесь пока еще была новой.

– Прощайте, скалистые горы, на подвиг Отчизна зовет! Мы вышли в открытое море, в суровый и дальний поход. А волны и стонут, и плачут, и плещут о борт корабля, растаял в далеком тумане Рыбачий, родимая наша земля, – я пел песню без купюр и переделок.

Моряки слушали с такими лицами, будто получили от меня не песню, а подарок.

Было очень холодно, промозгло, ветер пробирал до костей. Чайки, которые обычно орут над головами, сегодня прятались. А люди будто не чувствовали холода.

– Корабль мой упрямо качает крутая морская волна, поднимет и снова бросает в кипящую бездну она. Обратно вернусь я не скоро, но хватит для битвы огня. Я знаю, друзья, что не жить мне без моря, как море мертво без меня…

– Все так, – сказал кто‑то из моряков громко, кто‑то закивал, соглашаясь с этим.

– Нелегкой походкой матросской иду я навстречу врагам, а после победы геройской к скалистым вернусь берегам. Хоть волны и стонут, и плачут, и плещут на борт корабля. Но радостно встретит героев Рыбачий, родимая наша земля, – когда делал повтор последних строчек, мне уже многие подпевали.

Не знаю, может, мне хотелось немного отвлечь Вацлава от его грустных дум? Или, может, просто добавить хоть чуть‑чуть радости этим людям, многие из которых не доживут до лета, а многие не переживут и этот день. Я поставил аккордеон в кофр, взял гитару.

– Шаланды полные кефали в Одессу Костя привозил, – запел я. – И все биндюжники вставали, когда в пивную он входил. Я вам не скажу за всю Одессу, вся Одесса очень велика, но и Молдаванка и Пересыпь уважают Костю‑моряка!

Глаза у людей стали мягче, на суровых лицах появились улыбки. Вообще‑то я рисковал, песня появится очень скоро, в сорок третьем, но махнул рукой: семь бед – один ответ!

Вообще‑то сейчас не принято поддерживать аплодисментами во время концерта, хлопают строго после исполнения каждого номера. Но эта песня так зажигала, что хлопали дружно, буквально повторяя ритм песни.

– Фонтан черемухой покрылся, бульвар Французский был в цвету. «Наш Костя кажется влюбился», – кричали грузчики в порту… Я вам не скажу за всю Одессу, вся Одесса очень велика…

Где сейчас та Одесса? Оккупирована румынами, они присоединили Одессу как румынское губернаторство Транснистрия, что особенно задевало настоящих, истинных одесситов. Но Одессу не захватывали, её просто оставили. Наши войска вышли из города и вывели гражданское население. Не всех – сколько успели…

– Ой‑вэй, подарок старику сделал! – воскликнул дядя Ёся, когда я закончил петь. – Продиктуй мне слова!

– И мне тоже! – крикнул кто‑то из зрителей.

Пока остальные собирали инструменты, я три раза продиктовал «Шаланды» и два раза «Скалистые горы».

До вечера дали еще три концерта – по госпиталям, небольших, по три‑четыре песни. Захотелось спеть что‑то душевное, глядя в лица раненых, совсем юных красноармейцев, почти мальчишек.

– Ах, война, что ты сделала подлая:

Стали тихими наши дворы.

Наши мальчики головы подняли,

Повзрослели они до поры.

На пороге едва замаячили

И ушли за солдатом‑солдат…

До свидания мальчики, мальчики!

Постарайтесь вернуться назад.

Нет, не прячьтесь, вы будьте высокими,

Не жалейте ни пуль, ни гранат.

И себя не щадите и всё‑таки

Постарайтесь вернуться назад!

Ах, война, что ты, подлая, сделала:

Вместо свадеб – разлуки и дым.

Наши девочки платьица белые

Раздарили сестрёнкам своим.

Сапоги. Ну куда от них денешься?

Да зелёные крылья погон.

Вы наплюйте на сплетников, девочки,

Мы сведём с ними счёты потом.

Пусть болтают, что верить вам не во что,

Что идёте войной наугад.

До свидания, девочки, девочки,

Постарайтесь вернуться назад!

Медсестры плакали. Я тоже сморгнул слезу. Гениальная песня великого Окуджавы. Она появится только в конце пятидесятых годов, и будет долго‑долго жить в сердцах советских людей. Почему‑то вдруг вспомнилась другая война – там, в моем времени. И ведь воюют друг с другом люди, выросшие на одних песнях…

Вечером «проводили» мальчишек Тани Смирновой. Вацлав сам устроил их в самолете.

– А ты со мной поедешь? – старший мальчишка вцепился в Вацлава и не хотел его отпускать. – Ты, как мамка, на небо не уйдешь?

Вацлав передал ребенка медсестре. И тоже сунул ей листок с адресом.

– Пожалуйста, напишите мне, куда определят мальчиков?

– Обязательно, – ответила девушка и, устроив детей у себя на коленях, начала их укачивать.

Еще два концерта давали на следующий день, и третьим днем отправились назад, на большую землю.

Я стоял у борта и смотрел на тающую в темноте Керчь.

Что думают в таких случаях? Спасите наши души?..