Что там медсестра сказала? Ребенок капусту хочет? Вот я тормоз! Обернулся и снова увидел её. Девушка несла на руках малыша, уже знакомого мне по бомбоубежищу. Второй карапуз держался за её полушубок и семенил рядом.

– Давайте мне, – забрал у неё младшего. – Документы у вас? Капуста передавал сверток.

– Так капуста – это не еда? – девушка прыснула. – А мы‑то, мы‑то! С ног сбились, эту капусту отыскивая!

Спустившись с трапа, передал младшего Вове. Старшего мальчика поднял на руки.

– Де капустя? – спросил он.

– Найдем, – пообещал ему.

– Плавда? – он смотрел на меня серьезно.

– Правда, – ответил ему и подумал, что уверенности в этом не чувствую.

Море сейчас казалось мне стихией, абсолютно враждебной человеку. Весь мой опыт в прошлой жизни ограничивался курортом, пляжем с теплым песочком – и все. Да и на корабле я никогда не был, разве что речной трамвайчик – не более. Собственно, и качку‑то плохо переносил.

– Вова, тамтамы где? – спросил четко, убедившись, что Вова смотрит на меня.

– Михалыч забрал, – ответил он.

Хоть одна хорошая новость! Молодец наш водитель, наверняка с ночи дежурил, ждал.

– А сам он где? – задал вопрос, впрочем, не надеясь на внятный ответ, но Вова четко сказал:

– Там шлюпку с ранеными прибило, он поехал за дядей Ёсей.

Ноги вдруг стали слабыми, вздох облегчения вырвался из груди с каким‑то присвистом: живы!..

– Михалыч сказал ждать здесь, никуда не уходить, – сообщил Вова.

Ну и как ждать на морозе, на холодном ветру с детьми?

Быстро зашагал к зданию порта, устроил Вову с ребятишками, строго‑настрого наказал не двигаться с места. Сам вернулся на пристань.

Наш автобус появился минут через сорок.

– Ой‑вэй! Живы! – выскочив из салона, Иосиф Самуилович обнял меня. – Я таки верил, что настоящие люди не тонут в какой‑то водичке!

– Вообще‑то в водичке кое‑что другое не тонет, – проворчал Михалыч. – Давай в автобус.

– Михалыч, сейчас туда, – показал рукой на здание порта. – Вову забрать.

Уже через полчаса мы выехали из Тамани. В салоне было натоплено так, что я, наконец‑то согрелся. Ребятишки, накормленные и умытые, засыпали на нижней кровати. Вацлав, сидя напротив, тихо пел им колыбельную. Вова улегся на верхнем ярусе и сразу же засопел. Я его понимаю, ночка выдалась еще та. Мы с Иосифом Самуиловичем сидели возле кабины и тихо разговаривали. Михалыч иногда вставлял слово в нашу беседу.

Дядя Ёся рассказывал, очень ярко, образно, как эту ночь пережили они с Вацлавом.

– Таки ваш покорный слуга за ночь имел несчастье раз десять проститься с родной Одессой! Ой‑вэй, Ёся, думал я, не гулять тебе по Дерибасовской, не есть биточки из тюлечки, которые готовит тетя Софа, чтоб ей быть всегда радостной у плиты! Но главное – инструменты! Инструменты целы! – и он погладил свою скрипку.

– Как вы сами целы остались, – подал голос Михалыч. – Вас же чудом не унесло в открытое море, а там все, пиши пропало. Повезло, что бомбежка началась, когда уже вошли в Таманский залив. Я вообще удивляюсь нашему везению, так‑то по уму уже раз десять погибнуть могли – и утонуть, и замерзнуть. Моя бабка, земля ей пухом, говорила, что когда рядом заговоренный – ничего не надо бояться. Его удачи на всех, кто рядом, хватает.

– И кто, таки смею спросить, у нас имеет счастье иметь блат у Бога? – дядя Ёся хитро усмехнулся и посмотрел на меня с вопросом.

– Думаю, что Вова, – ответил ему вот нисколько не кривя душой.

– Это да, – Михалыч у себя в кабине хохотнул. – Бог дураков любит.

– Ой‑вэй, наш большой мальчик блаженный, он не дурак, – тут же вступился за Вову Иосиф Самуилович.

– Так я же не в плохом смысле, – поспешил оправдаться Михалыч. – Просто на Руси с древности деревня без дурочка или дурочки – ну или блаженного – не стоит. Почему так – не знаю. Но когда в деревне есть человек не от мира сего, тогда все в порядке. Или, как говорила моя бабка, удачи на всех кто рядом, хватает. А вот кто обидит такого человека, тому не видать на этом свете счастья. Да и на том спросят вдвойне…

Разговор затих как‑то сам собой. Каждый думал о своем. Я думал о блаженных. Странно, но почему‑то дураками считают тех, у кого нет ни одной грязной мысли. Кто живет даже не одним днем – одним моментом. Люди, которые не боятся будущего, не плачут о прошлом, не копят на черный день, потому что у них все дни светлые, в общественном сознании – дураки. А они искренне не понимают. Зачем надо копить деньги, иметь много вещей, страдать от потери материального имущества. День прошел – и ладно, и хорошо… В моей прошлой жизни инфоцыгане из каждого чайника вещают о гармонии с Вселенной, проводят тренинги, причем за хорошие деньги, а на самом деле все просто – любить надо, не осознавая эту любовь умом. Пусть даже тебя и назовут дураком…

– Дядь Ёсь, а ты любил кого‑нибудь? Почему не женат, почему нет детей? – спросил настройщика. – Ты же рассказывал про арфистку, почему она не ответила на твои чувства?

– Ой‑вэй, таки она не знала, на что отвечать, – Иосиф Самуилович вздохнул. – Разве я мог подойти с грубыми словами к женщине, чьи руки порхают по струнам, как бабочки, чьи пальцы делают таки самю божественную музыку? Зачем ей какой‑то плюгавенький настройщик роялей и других инструментов, чтобы им не знать фальшивых нот?

– Так вы что, ей так ничего и не сказали? – вот тут я удивился, и сильно: при всей пронырливости и даже некоторой наглости старого еврея такого трепетного отношения к объекту любви и такой стеснительности я не ожидал.

– Сначала я просто любовался издалека. А потом она вышла замуж и ушла из консерватории. Но иногда мне снится, как она играет на арфе, – сказал он с таким счастьем, с таким смиренным благоговением, что я подумал: «И кто же у нас блаженный? Уж не дядя Ёся ли?»…

– А что потом было? Вы с ней виделись? – Михалыч даже высунулся из кабины.

– Ты на дорогу смотри, – проворчал дядя Ёся. – А что было? Больше я её не видел. Уже четверть века прошло.

– А на кого она тебя променяла? – не унимался водитель. – За кого замуж вышла?

– Таки эти сведения я не искал. Зачем? Главное – она счастлива с кем‑то, кто лучше меня, – с совершенной убежденностью ответил Иосиф Самуилович. – Я даже не знаю, какая у неё фамилия сейчас. Для меня она навсегда останется Амалией Аксеновой.

– Странный ты, Ёся, я б с любым соперником пободался за свою бабу! – воскликнул Михалыч.

– Был таки соответствующий опыт, что выросло то, чем можно бодаться? – ехидно заметил старый еврей. – Или просто кальция в организме много?

– Да иди ты в баню, – рассердился Михалыч. – Вот как только забуду, почему я тебя едва переношу, так ты сразу напомнишь.

До Москвы добирались неделю. Так бы все ничего, но с нами ехали дети. Старший был серьезен не по возрасту. Саша все время повторял:

– Я старший, мама сказала, что я должен заботиться о Сереже.

А вот младший плакал и плакал, звал маму, успокаивался только под звуки песни. Я всю неделю не спускал его с рук, за это время вспомнил, казалось, все детские песни, которые знал. И «Спи, моя радость, усни», и все песенки из мультфильма «Бременские музыканты», и даже «Девочку на шаре» спел.

Песни старался петь веселые, у детей должно быть детство! Но вот эту пел, скорее для себя:

– Если ты с мечтой расстался, если вдруг один остался или день твой не задался с утра, в жизни важно научиться на мажор переключиться, если вдруг с тобой случится хандра, – я пел песню, которая мне часто помогала в моей прошлой жизни. – И я придумал отличное средство, я картину рисую из детства. Слева мама, справа папа, и я классный такой, босиком иду по лужам, улыбаясь прохожим, мне всего четыре года, карамель за щекой, и я сам на карамельку похожий.

Гениальное произведение гениального Виктора Третьякова, и пусть кто угодно спорит со мной по поводу гениальности автора, я буду стоять на своем убеждении!

– А чтоб забыть про огорчения, жизнь представь как приключение, ну, а хочешь, по течению плыви. Да просто плюнь на неудачи, в жизни, так или иначе, всё зависит от раздачи любви. А ещё есть надёжное средство вспоминать беззаботное детство…