— Не поняла. — хмурится Евдокия.

— На данный момент вы два ключевых игрока. — поясняет Виктор. — Матч будет у нас в городе, и для такого решения есть основания. Во-первых, когда вы живете вместе — вы привыкаете работать в команде и понимать друг друга с полуслова. Я бы вам еще и одну ногу к другой привязал для синхронности, но комитет по спорту запрещает такие методы. Во-вторых… и это серьезно, тут лучше перебдеть чем недобдеть… если что-то случиться с кем-то из вас, то мы проиграем. Без вариантов.

— Да что с ними случиться-то может⁈

— Все что угодно. Мороженного поели и простудились, споткнулись ногу потянули или там в переулке поклонники «ТТУ» подкараулили и поколотили.

— Ты чего, Витька, детективов перечитал на ночь? Какие кошмары тебе в голову приходят! У нас же советский спорт, ты чего⁈

— Вот-вот, в СССР такого не бывает! Они же комсомольцы!

— Да отстаньте вы от человека, вы чего? Может он просто хочет с Дуськой пожить недельку!

— Ааа… ну тогда пусть живет, чего нас пугать такими ужасами!

— Что за глупости…

— И еще надо поработать над приемом мяча — это то, что мы можем успеть за короткое время…

— Вить, ты тему не меняй, где вы втроем жить собрались? У Лильке на хате? У нее там Ксюша живет, там места мало, и она еще школьница, а вы со своим развратом…

— Ко мне можно! У меня места много!

— А Железнова сама вчерашняя школьница, вы чего⁈ Вы же комсомольцы!

— Машка — партийная!

— Тем более!

Глава 7

Сам зал был велик, гулок и холоден той особенной ноябрьской нежилой прохладой, какая бывает в помещениях, отапливаемых с завода по остаточному принципу: чугунные батареи под окнами, крашенные-перекрашенные до того, что рёбра их слились в сплошные оплывшие столбики, грелись еле-еле и вступали в дело по-настоящему только к декабрю, — а пока в зале держалось градусов восемнадцать, и девушки первые двадцать минут тренировки работали в олимпийках, снимая их одну за одной по мере того, как разогревались. Окна шли высоко, под самый свод, забранные снаружи мелкой сеткой от мячей, а изнутри — армированным стеклом с проволочной клеткой внутри, отчего ноябрьский свет, и без того скудный, серый, начинавший умирать уже в четвёртом часу, доходил до пола расчерченным на квадратики; и потому лампы здесь горели с утра до вечера — длинные люминесцентные трубки в жестяных коробах, подвешенных к балкам, из которых две всегда мигали и одна гудела так ровно и настойчиво, что к её гудению привыкали, как привыкают к шуму реки, и замечали только тогда, когда она наконец перегорала.

Пол был паркетный, ёлочкой, натёртый мастикой до тёмного медового блеска, и по нему шла разметка сразу трёх видов спорта — белая волейбольная, красная баскетбольная и жёлтая гандбольная, — линии которых пересекались, накладывались, спорили друг с другом и приводили в отчаяние всякого приезжего судью, а местные ориентировались в этой географии не думая, как деревенские жители ориентируются в лесу, где для чужого — сплошные одинаковые ёлки, а для своего — исхоженная тропинка к дому. Вдоль дальней стены тянулись шведские стенки, у которых громоздились сложенные стопкой маты в дерматине, латанном чёрной изолентой; в углу, отодвинутые и накрытые брезентом, зимовали гимнастический конь и козёл, ненужные волейболу, но выселить их из зала было некуда. Под потолком, на одной из балок, вторую зиму лежал мяч, заброшенный туда кем-то ещё в позапрошлом сезоне и с тех пор сделавшийся чем-то вроде местной достопримечательности.

Трибуна была одна — три яруса деревянных скамей вдоль длинной стены, человек на четыреста, если сидеть плотно, а в дни больших матчей садились и плотнее, и стояли в проходах, и висли на перилах; сейчас, в воскресный полдень, она была пуста, и пустота эта отзывалась на каждый удар мяча коротким деревянным гулом, будто где-то там, наверху, кто-то невидимый постукивал в такт. Над трибуной, между двумя окнами, висело табло — самодельное, заводское, с лампочками, которые зажигались от щитка, и с цифрами, у которых регулярно западала одна секция, отчего восьмёрка норовила прикинуться шестёркой; рядом с табло висел кумачовый лозунг «ФИЗКУЛЬТУРА И СПОРТ — ЗАЛОГ ЗДОРОВЬЯ И ТРУДОВЫХ ПОБЕД», буквы которого были вырезаны из белого пенопласта и приклеены неведомым умельцем чуть вкривь, так что последнее слово ощутимо съезжало вниз, к полу, и всякий, кто просидел на этой трибуне больше одного матча, уже не мог этого не видеть.

Пахло в зале мастикой, разогретой резиной, пылью из матов и — совсем слабо, но неизбывно, потому что вентиляция шла общая, — хлоркой из бассейна, пристроенного к комплексу десять лет спустя после основного здания; а если открывали фрамугу, то в этот устоявшийся, годами настоянный запах врывался запах улицы — снега, ещё не улежавшегося как следует, мокрой земли под ним и той тонкой, сладковатой заводской гари, которую в Колокамске никто не замечал, потому что нельзя всю жизнь замечать воздух, которым дышишь, и которую немедленно чуяли все приезжие, деликатно спрашивая потом, что это у вас тут такое горит.

В зале тренировалась команда «Стальных Птиц», на площадке работали двое, одна с длинными черными косичками и вторая — с короткой стрижкой «площадкой» и шрамом через всю щеку.

— Пас! — девушка с короткой стрижкой и шрамом — посылает мяч в полет легким касанием пальцев и тот — превращается в размазанную по пространствую бело-синюю молнию, исчезая!

— Ай! Аттанг! — не дотягивается до размазанной по пространству молнии девушка с длинными черными косичками, падает вниз, отыгрывает падение коленками и раздосадованно цыкает, упирая руки в бока. — Оббо! Опять! Давай еще раз!

— Салчакова, ты бей не туда, где мяч сейчас, а туда, где он будет. — советует из-за края площадки Наташа Маркова. — Упреждение бери.

— Тебе хорошо так говорить, у нее не пас, а стихийное бедствие… — говорит Айгуля Салчакова, потирая запястья, разминая руки. — Быстрый такой, что я его не вижу…

— Чего вы все такие криворукие? — задается вопросом девушка со шрамом, подкидывая мяч в руке. — Вон эта стрекоза берет мои пасы спокойно и все тут.

— Лилька — мутант. — уверенно говорит Наташа Маркова. — Ты нас с ней не ровняй, Твое Снежное Величество, если она чего может, это еще ничегошеньки не значит. Я сама видела, как она из окна третьего этажа рыбкой прыгнула, а там кстати еще и цоколь высокий, понимаешь? Нормальный человек убился бы, наверное, а ей хоть бы хны…

— Ну так чего? Не оставишь эту идею? — прищуривается девушка со шрамом, повернувшись к Айгуле. — ты же один раз уже брала мой быстрый пас, на матче, как-то же получилось. Или все на сегодня?

— Нет. Давай еще. — кивает девушка с косичками. — Я возьму твой пас. Давай так же, только чуть выше.

— Выше? Смотри… готова?

— Готова!

— Пас! — девушка со шрамом подкидывает мяч перед собой и тут же, уверенным движением рук — посылает его в полет!

— Аттанг! Да что ты будешь делать!

— Ты представь, что это твой враг, Салчакова — будет легче. — советует Наташа Маркова, пробежавшись за улетевшим мячом и подобрав его за пределами площадки, благо бежать было не так далеко, мяч отразился от стены и покатился обратно.

— Ладно. — сказал Виктор, упирая руки в бока. — Евдокия, Айгуля! Над приемом паса поработать можно и вне площадки, нам надо Маслову подтянуть… а вы вон там у стены можете поработать, вам сейчас главное научиться в паре друг друга чувствовать. Гуля, ты себя не загоняй на мяч, не ставь целью, верно, ударить, пока привыкай к скорости и готовься… О! Есть идея! — он разворачивается к девушкам. — Гуля, а ты глаза закрой!

— Чего? Вить, ты чего такое говоришь вообще…

— Не, ты попробуй. Вот сейчас глаза закрой и прыгни с ударом!

— Но как я знать буду куда мяч прилетит и…

— Ты не думай, ты прыгай!

— Э, қўйсангчи! — но несмотря на ворчание Айгуля разбегается и прыгает, взлетает над сеткой, закрыв глаза и взмахивает рукой по воздуху. Опускается вниз, делает шаг в сторону и оглядывается. — Ну? И в чем прикол?