— Евгению Симонову? — робко подает голос Ирина Лобанова, запасная связующая, сидящая у самого окна.

— Евгению Симонову? — приподнимает бровь Кира.

— Ну… она еще в «Афоне» играла, помните? «Карезглазка», с ней Афоня мутил еще…

— Да? А ну-ка… — Ковалева забирает у нее фотографию. — И правда похожа немного… если вот так посмотреть… но прическа другая. У Кареглазой каре в фильме было или все же хвостик?

— Каре вроде.

— Да не, хвостик. Она волосы назад убирала. Или коса? Через плечо?

— Коса через плечо это у Катерины Матвеевны, из «Белого Солнца Пустыни». Душа моя рвется к вам, ненаглядная Катерина Матвеевна, как журавль в небо…

— Да нет же, она на Елену Проклову похожа из «Мимино». Ну ту, что стюардессу играла, помните? «Ларысу Иванновну хачу!» — с грузинским акцентом говорит Мельникова.

— Серьезно? А ну дай сюда! — капитан команды забирает фотографию и смотрит на нее под разными углами. — Хм… а как по мне — вылитая Гурченко. Или…

— Это Александра Изъюрева, секретное оружие команды из Колокамска. — говорит Кира. — Между прочим она играла в матче против «Труда» и не раз сделала скидку над сеткой, но никто из вас ее не запомнил. Ее внешность обманчива, если я сейчас заберу у вас фотографию… — она забирает фото у капитана и убирает ее обратно в бумажную папку. — А теперь попробуйте вспомнить ее лицо.

— … эээ…

— Она точно на Гурченко похожа была.

— Да вы гоните! Говорю вам — Евгения Симонова!

— А я вспомнить не могу. Вроде у нее глаза были…

— Она неприметна не только внешне. Во время игры на ней не фиксируется глаз, она не воспринимается как угроза, даже в записи до тех пор, пока не поставишь себе задачей следить именно за ней — ее не замечаешь. Она невидимка.

— У нее есть кличка?

— Нет. Она же невидимка. Ее никто не замечает. Однако — как только ты начинаешь ее видеть — магия развеивается. Потому я предлагаю дать ей кличку, чтобы она — осталась у нас в головах как значимая угроза. Скажем — «Призрак». Или «Фантом».

— Фата-Моргана?

— Мираж?

— … а как ей такое удается вообще⁈

Глава 12

— Утро красит нежным светом… — бормочет Виктор и оглушительно зевает, едва не вывихнув себе челюсть. Открывает кран и плещет себе в лицо, фыркая и разбрызгивая холодную воду вокруг, крутит головой, берет бледно-белый кусок мыла, моет руки, помазком взбивает пену и наносит ее на подбородок, щеки и шею, напевая себе под нос и изучая свое изображение в зеркале.

— … просыпается с рассветом… вся советская страна. — с щелчком открывается опасная бритва и он примеривается к щетине на левой щеке, скривив гримасу, чтобы разгладить кожу.

— … кипучая… — лезвие с легким шелестом скользит по коже, срезая жесткую щетину. Виктор смывает пену с бритвы под струей воды, стряхивает ее и снова подносит к лицу.

— … могучая… — снова шелест и уже правая щека освобождается от пены, струя воды уносит ее в сливное отверстие раковины, снова стряхивается бритва.

— … никем не победимая… — Виктор перестает напевать, начинает орудовать лезвием аккуратно и чуть медленней, задержав дыхание. Несколько движений и он уже споласкивает бритву под струей воды, складывает ее и убирает в сторону. Наклоняется и набирает полные пригоршни холодной воды, с шумом и фырканьем смывает с лица остатки пены. Наощупь берет с трубы полотенце, вытирает лицо, смотрится в зеркало.

— Вот теперь ты похож на человека, товарищ Полищук. — говорит он вслух, убирает полотенце, находит на полке пузырек одеколона.

— Как говорит Веничка Ерофеев, если смешать одеколон «Тройной» с одеколоном «Саша», то получится коктейль «Александр Третий»… — бормочет он, разглядывая этикетку. — А у меня только «Дон Жуан» от «Дзинтарс», не хухры-мухры, рижский парфюм… и откуда Лилька его достала? Хотя кого угодно достанет… что тут? Нотки бергамота, лимона, кедра и… альдегиды? Как альдегида пахнет вообще? — он наливает немного в ладонь, распределяет, потом — хлопает обеими ладонями по щекам, морщась.

— Буду теперь пахнуть бергамотом и альдегидой, чтобы это не значило… — он бросает взгляд на пустой пузырек из-под лосьона с гордой надписью «Огуречный». Еще раз смотрит на свое изображение, подмигивает ему, вытирает руки полотенцем, вешает его обратно на трубу сушилки и выходит из ванной. Насвистывая мелодию себе под нос, он идет на кухню, ставит чайник на огонь газовой плиты, достает с верхней полки жестяную банку и некоторое время изучает надпись на ней. Надпись гласит «Натуральный КОФЕ», чуть ниже нарисована белая чашка с темным содержимым, а еще ниже написано — РСФСР, Росглавдиетчайпром, Московский Ордена Ленина пищевой комбинат.

Поставив банку на стол, он открыл холодильник, нашел там пирамиду пакета с отрезанной верхушкой, в таких тут продавали молоко. Молоко, две чайные ложки кофе, ложка сахара… дождаться пока чайник свистнет и налить кипяток в чашку. С полной чашкой он осторожно идет по коридору, насвистывая себе под нос мелодию.

Зайдя в комнату, он ставит чашку на тумбочку у кровати и садится на стул тут же рядом.

— Утро красит всяким светом… — напевает он. — Стены древнего Кремля… вставай соня, уже утро. Рабочий день начался.

— Вот еще… — одеяло откидывается и на свет божий появляется заспанное лицо. — Мне-то чего сегодня на вашей тренировке делать? Если ты только девчонок не покалечишь и не загоняешь, а у нас соревнования в выходные, так что ты их беречь будешь, никаких экстремальных выходок… — она зевает и потягивается.

— Хорошо, туше. — кивает Виктор. — Тогда оставайся тут, ключ на столе, я соберусь и пойду на работу, нам сегодня еще тактические приемы отрабатывать. На самом деле даже на площадке бегать не будем, там больше о взаимопонимании и координации внутри команды речь идет.

— Все-таки скотина, ты, Полищук, — лениво отзывается женщина, садясь и потягиваясь. Одеяло падает вниз, обнажая полные, белые груди: — оставляешь женщину совсем одну в такой момент…

— Честно говоря сейчас я думаю о том, чтобы задержаться… — взгляд Виктора останавливается, стекленеет, потом он мотает головой и поспешно отхлебывает из чашки кофе. — Нет, нет, у нас сегодня тренировка, если я не приду меня вся команда потом по кругу пустит… а девушки они энергичные, я еще жить хочу, молодой же совсем…

— А я думала ты это мне кофе в постель принес! — упирает руки в бока женщина. — Витька!

— Ну, уж извините, Жанна Владимировна, нечего мне ваши прелести показывать, у меня ж из головы все сразу вылетает. Мы мужчины — народ простой, при звуках флейты теряем волю. — подмигивает он, отхлебывая еще кофе из чашки.

— А ну отдай, негодник! И… имей в виду, что вчерашнее не на постоянной основе, а потому что я о здоровье команды беспокоюсь. — женщина отбирает чашку с остатками кофе и садится поудобнее, скрестив под собой ноги и расправив внизу одеяло, которое едва прикрывало лишь низ живота.

— Вот она, красота русской женщины. — кивает Виктор, созерцая эту картину. — «Венера Колокамская пьет утренний кофе». С тебя можно картины писать, Жанна. Был бы я не тренер и физкультурник, а художник — обязательно нарисовал бы.

— Тебе дай волю ты бы нарисовал. — кивает Жанна Владимировна. — И меня нарисовал бы и Лильку и Валю Федосееву и даже Машу Волокитину… ее-то вы как в свой разврат вовлекли?

— Клевета и навет, ничего не было. — тут же отрицает Виктор, наклоняясь и заглядывая под кровать. — Мои носки не видела? Куда я их вчера…

— Ты же понимаешь, что такое вот отрицание — только возбуждает подозрения? — прищуривается Жанна. — Есть у меня подозрения и про Гульку Салчакову, а Арина прямым текстом хвасталась. Это же ненормально, Вить. Ладно с точки зрения морали, я не пуританка, но даже физиологически! Ты уж определись, Казанова Колокамский, а то оторвут тебе твое мужское достоинство, ну или сотрется оно…

— Не понимаю, о чем вы, Жанна Владимировна…

— Ага. — Жанна допивает кофе и ставит пустую чашку на тумбочку. — Вот раньше если кофе выпил, то на кофейной гуще погадать можно было, а теперь он весь растворимый… да еще и не настоящий. Кофейный напиток… и ты от темы разговора у меня не уйдешь, Полищук! Я уже поняла, что тебе на мнение окружающих плевать, но девчонки! И я знаю, что у вас все добровольно и они сами приходят, но ты же взрослый! Это твоя ответственность «нет» говорить!