— Валька! Так нечестно! У тебя такие две штуки, что на взвод хватит! На роту! А у меня нету ничего! Отдай!

— Так на, Маслова, забирай, коли унесешь… — из-за приоткрытой двери доносятся звуки борьбы. Виктор нарочито смотрит в потолок и шевелит губами, не то ругается про себя, не то мантры читает. Нина все же заглядывает в раздевалку, качает головой и притворяет дверь. Оборачивается к Виктору.

— Ты был прав. — говорит она ему. — Не стоит тебе туда входить. И даже смотреть не стоит. Ничего там интересного нет. Вот совсем.

— Угу, — кивает он, продолжая глядеть в потолок. — Ничего интересного.

— Точно. — соглашается она с ним и тоже смотрит в потолок, пытаясь увидеть, что же его так заинтересовало вверху. Может побелка неровно лежит.

— Виктор Борисович! — доносится приглушенный крики из-за двери. — А… Федосеева на меня села… она меня сейчас раздавит! Вик… тор… Бори… вич… Ай! У меня череп сейчас тресне… вгффшшшх!

— … совсем не на что смотреть. — слабым голосом сказала Нина. — Это… это просто Валя на Аленку села.

— Просто Валя села на Алену. — кивает Виктор, настойчиво глядя в потолок. — Ага. И… они там все без футболок конечно же. У нас не раздевалка а нудисткий пляж.

— Кстати! — в коридор вырывается Лиля Бергштейн. — Вить! А Дульсинея убежала! Мы с девчонками собрались ко мне домой поехать, победу отмечать, а она убежала! Давай ее поймаем⁈

— Никуда она не убежала. — говорит Нина, которая Рокотову-Кривотяпкину знает как облупленную, со школьной скамьи. — Она домой пошла. Она вообще праздновать не любит и с коллективом смешивается как вода с маслом. В такие моменты ее лучше не трогать.

— А почему? — лицо этой Бергштейн с ее задорной улыбкой оказывается совсем близко и Нина невольно — отступает назад, есть же понятие социальной дистанции! И… кажется ей становится трудно дышать, когда Лилька — вот так близко, заполняет собой все пространство…

— Да потому что Ка… то есть Дуся и коллектив — это слова-антонимы. — поясняет Нина, отступая еще на пару шагов назад и упираясь спиной в стенку коридора. — Она ж у нас мизантропка.

— Мизантропка? — морщит нос Лилька. — Это как Альцест из пьесы Мольера? Тот тоже был мизантроп! Как там? «Мизантроп или Желчный Влюбленный», вот! О! Так Дульсинея-Дуся — влюблена⁈

— Чего⁈ — в коридор высовывается Алена Маслова. — Девчата, слышали⁈ Дуська втрескалась!

— Да она не поэтому мизантропка! — пытается объяснить Нина.

— Точно! Как Альцест из Мольера… кто-то помнит в кого он был влюблён?

— В Селимену. — в дверном проходе появляется Юля Синицына, у нее через плечо на ремне — спортивная сумка. — Возлюбленная Альцеста — Селимена, это школьная программа по литературе, Маслова.

— Быть не может! Школьную программу я помню!

— Кстати, Дуля и правда на Альцеста похожа — такая же желчная и со всеми ссорится! Всех ругает, даже если любит. И говорит — Как надо вас любить, чтоб не расстаться с вами!

О! Если б сердце мне из ваших вырвать рук,

Избавить бы его от нестерпимых мук,

Я б небеса за то благодарил умильно.

Стараюсь, но — увы! — желание бессильно,

И чувство должен я нести, как тяжкий крест.

Я за мои грехи люблю вас.

— Когда это она такое говорила? — моргает Алена Маслова. Ее отодвигают в сторону и из раздевалки выходит Айгуля Салчакова, смотрит на столпившихся у дверей и хмыкает, когда ее взгляд останавливается на Викторе.

— Так и знала, что ты не купишься. — говорит она. — А зря. Там было на что посмотреть, Валя на Аленку села.

— Салчакова! Хватит! Не обязательно всем знать кто на кого сел! — краснеет Алена Маслова.

— На тебя сели. — уточняет Айгуля. — Вот прямо на голову. Или… на лицо?

— Салчакова!

— Так, что, мы едем к тебе, Шаровая Молния? — Айгуля как ни в чем ни бывало поворачивается к Лильке. — Давай я по дороге в ресторан к папе заеду, он обещал если победим — «Прагу» дать.

— Класс! — подпрыгивает Лилька. — Будет торт! Юлька, ты же едешь?

— Ни в коем случае. — из раздевалки выходит Юля Синицына и поправляет очки на лице, закидывает спортивную сумку через плечо. — У меня завтра поэтические чтения в городской библиотеке, я читаю Блока и современную поэзию во втором акте.

— Современную поэзию?

— Середины восьмидесятых годов двадцатого века. Стихи некоей Канарейкиной…

— Это ж твои стихи, Юлька!

— Как, по-твоему, Бергштейн, зачем люди псевдонимы берут? — Синицыны вздергивает бровь и шагает прочь по коридору навстречу ей торопятся четверо — три женщины и один мужчина, мужчина — с камерой на плече и в жилете с надписью «5-й канал. Местное Телевидение г. Колокамск».

— … как она бежит! Чуть камеру мне не сломала! — жалуется на ходу оператор. — Как ткнет пятерней!

— А Женя Рикелов еще говорит, что она на Рокотову похожа своим прыжком! Совсем не похожа! Катя была такая светлая звездочка, просто солнышко и всегда улыбалась корреспондентам, когда у нее интервью брали! — возмущается женщина, идущая рядом с ним. — А эта Кривотяпкина — просто террористка какая-то! Разве могут советские спортсменки себя так вести⁈

— О. А я смотрю даже телевиденье попало под непосредственное воздействие мягкого обаяния нашей «Снежной Королевы». — выглянула из-за двери любопытная Маслова. — А еще говорят, что я предвзятая, ничего я не предвзятая, у Дуськи способности с людьми ладить как у холодильника «Бирюса» Минского завода хладоагрегатов, вот! Витька!

— Чего «Витька»? — откликается Виктор, стоящий тут же. — У нее характер такой, привыкай Алена. Лучшей связующей нам даже на Венере не найти. И вообще, чего ты из-за двери говоришь, выходи уже.

— У меня штанов нет. — отзывается Маслова. — Порвались. Вот как Валька на меня села, так и порвались… и не надо ржать! Было страшно! Вот если на вас Валька сядет, я на вас посмотрю! Есть у кого иголка и нитки? Или штаны запасные? Валины не предлагать, я в них утону!

— Виктор Борисович! Полищук Виктор Борисович! — съемочная группа набрасывается на Виктора. — Пару слов для местного канала! Почему ваша связующая такая стерва⁈

— Уж какая есть. — вздыхает Виктор. — Мы любим ее именно такой.

— Да! — выкрикивает Лиля Бергштейн, подпрыгивая и выкидывая руку вверх. — Но она злая не со зла! У нее просто любовь не складывается, по Мольеру! Ее Селимена отказывается быть возлюбленной и все такое!

— … нет, такое мы в репортаж точно вставить не можем. — моргает женщина-репортер. — Серьезно? У Кривотяпкиной роман… с какой-то Селиверстовой? Это… из вашей команды девушка? Я не помню…

— Да нет! Она — Желчный Возлюбленный из Мольера, Альцест! — объясняет Лиля. — А у Масловой штаны порвались, когда ей Валя на лицо села!

— О, боги. — говорит женщина. — Так правду про вашу команду говорили, что вы тут свальным грехом занимаетесь… нет, я, конечно, осуждаю… но как репортер я обязана спросить…

— И… мы тоже! — кивает другая женщина рядом. — Но не подумайте, что нам интересно! Это я… для подруги спрашиваю!

— А я партийная вообще! Мне совсем неинтересно! И… как вы это делаете⁈ Кто с кем? По очереди? А Валентина Федосеева — она какая в очереди? Кто такая Селиверстова? И… Виктор Борисович, откуда такая выносливость, вы допингом злоупотребляете? Девушек-то больше десятка за раз… нам совсем неинтересно!

— Вы же Тамара Каренина, верно? — Виктор оглядывает съемочную группу. — Телеведущая пятого канала?

— Совершенно верно. Спасибо что смотрите наши новости. Скажите, Виктор, это правда, что про вашу команду говорят? Ходят слухи о, скажем так… «нетрадиционном новаторском подходе» и «особых методиках сплочения команды», я слышала, что вы практикуете… уж слишком смелые для советского спорта практики?

— Это все неправда. Клевета и чушь, распространяемая клеветниками, которые готовы очернить достижения советского спорта. — отмахивается Виктор, принимая правила игры. — Никаких сомнительных практик наша команда не использует, в своих тренировках мы руководствуемся теми же пособиями что и все остальные, а моральный дух команды высок как никогда из-за пленума съезда КПСС, который поставил яркие и несмываемые ориентиры для всех трудящихся страны!