— В Европе, — ответил я. — Во время войны лекари перетягивали конечности ремнями и полосами ткани. Встречались винтовые устройства для операций. Я соединил знакомые способы и кое-что доработал.

— В какой армии?

— Видел у австрийцев. Другие пользовались схожими приспособлениями. Кровь у людей течёт одинаково, поэтому хорошие решения быстро переходят через границы.

— Австрийцы, — повторил он. — Значит, против пруссаков вы тоже бывали?

— Пражанину трудно совсем не заметить войну, когда армии ходят рядом с его домом.

— От ответа вы снова ушли.

— Я лекарь, Григорий Григорьевич. На войне меня прежде всего интересовали раны.

Он принял объяснение лишь наполовину. Турникет лёг на одеяло рядом с его ладонью.

— Сделаете ещё десять таких?

— Для чего вам десять?

— Покажу офицерам. В артиллерии людей рвёт железом чаще, чем хотелось бы. Человека ещё нужно доставить до госпиталя, а кровь, как вы сами знаете, ждать не будет. Если такую петлю сумеет затянуть канонир, люди получат лишний шанс.

Три ранения при Цорндорфе научили Орлова понимать цену нескольких минут. Полотно и кожу можно было купить сегодня, пряжки заказать мастеру, закрутки вырезать самому. Десяток получится собрать за несколько дней.

— Сделаю, — сказал я. — При одном условии: вы соберёте тех, кому собираетесь их раздать, и позволите показать порядок наложения. Где тянуть, сколько держать, как записывать время. Одна демонстрация займёт меньше часа.

— Вы каждого канонира намерены учить грамоте?

— Достаточно запомнить положение стрелки. Важнее понять: петля лишь останавливает сильное кровотечение.

— Разумно. Сколько возьмёте?

— После первого образца назову цену. Нужно узнать стоимость пряжек и кожи. За обучение денег не возьму.

— Почему бесплатно?

— Потому что мне выгодно, чтобы мои изделия работали. Если ваши товарищи станут терять руки из-за неверного применения, следующего заказа я не получу.

Орлов рассмеялся и тут же поморщился. Ладонь легла на повязку.

— Вы быстро становитесь столичным мастером.

— Я способный.

Десять турникетов разойдутся среди артиллеристов, попадут в полковые ящики, затем кто-нибудь попросит ещё. Через несколько лет имя приезжего пражанина забудут, а устройство станут считать привычной вещью. Такой исход меня устраивал.

Орлов продолжал рассматривать меня. Я заметил это и убрал турникет в сумку.

— Вы хотели спросить только о нём?

— Сначала хотел. Потом вспомнил, как вы посмотрели на меня возле рощи.

Вот мы и добрались до опасной части.

— Я осматривал раненого.

— Вы ещё не видели раны. Секундант назвал меня Григорием Григорьевичем, и у вас сделался такой вид, словно покойник поднялся из снега и попросил огня, чтобы трубку прикурить.

— Сильная кровопотеря портит людям зрение.

— Кровь терял я.

— Зато испугались мы оба.

Орлов покачал головой. Улыбка сохранилась, взгляд стал тяжёлым.

— Вы меня узнали.

— Перепутал со знакомым из Праги. Он был выше, старше и носил другое имя. После двух месяцев в дороге сходство показалось поразительным. Когда вы заговорили, ошибка стала ясна.

— Удобное объяснение.

— Другого у меня нет.

— И чем занимался ваш знакомый?

— Пил, дрался и нравился женщинам. Потому я и удивился сходству.

На этот раз смех получился громче. За дверью стих голос Лебедева.

— Пражанин мне уже нравится, — сказал Орлов. — Если встретите его снова, познакомьте нас.

— Вряд ли встречу. Мы давно потеряли друг друга.

Полного доверия в его лице не появилось. Человек из учебников оказался внимательнее книжного портрета.

— Вы говорили об австрийцах, — произнёс он. — Как в Праге смотрят на нынешнюю войну?

— В Праге хотят, чтобы армии перестали ходить по Богемии и считать её удобной дорогой. Корона давно перестала быть объединяющим фактором. Поверьте мне, пройдёт ещё сотня-другая лет, и мы увидим несколько независимых государств на карте Европы. Ну, или попытки завоевать эту независимость.

— Интересное суждение, как для лекаря.

— Других не имею.

Разговор стоило заканчивать. Я всё же спросил:

— Вы верите, что война принесёт России пользу?

Орлов приподнял брови.

— После Кунерсдорфа и Берлина странно задавать такой вопрос. Фридрих едва держится. Ещё один сильный удар может решить дело.

— Может. Русские солдаты возьмут крепости, артиллеристы разобьют прусские батареи, казна оплатит новые полки. Потом всё это рассыплется за несколько недель.

— С чего вы взяли?

Мне требовался Орлов. Через него можно было приблизиться к Екатерине. Одно неверное предложение отправит меня в Тайную канцелярию.

— Потому что наследник престола любит Пруссию сильнее русских побед, — сказал я.

Орлов перестал улыбаться.

— Следите за речью, Борис Петрович.

— Я слежу.

— Тогда должны понимать, как это звучит. Пражанин в первый же день рассуждает о наследнике российского престола.

— Я приехал из Праги и спас вам ногу. Первое проверить трудно, второе вы можете увидеть под повязкой.

— Это не даёт права порочить великого князя.

— Его восхищение Фридрихом ни для кого не тайна. Я лишь довожу известное до естественного конца. Получив корону, Пётр Фёдорович протянет руку прусскому королю. Земли, взятые русской кровью, вернутся прежнему хозяину. Вчерашнему врагу предложат дружбу, а солдатам останутся шрамы.

Орлов резко сел выше, втянул воздух от боли и стиснул край одеяла.

— Лягте, — потребовал я.

— Продолжайте. Раз уж начали говорить подобное, договаривайте.

— Сначала лягте. Если снова откроется сосуд, разговор продолжит Лебедев.

Он опустился на подушки. Свежего пятна на повязке не появилось.

— Вы предрекаете смерть государыни? — спросил Орлов.

— Я видел её лишь на портретах.

— Ответьте прямо.

— Здоровье Елизаветы Петровны тревожит двор несколько лет. Когда-нибудь корона перейдёт к наследнику. Здесь пророческий дар не требуется.

— Зато вы точно знаете, что он сделает потом.

— Поклонники великих полководцев прощают кумирам слишком многое. Иногда даже гибель собственных солдат.

Орлов смотрел на меня как на противника перед выстрелом. Я хотел посеять сомнение и выбрал землю, где легко было закопать собственную голову.

— Это измена, — наконец произнёс он. — Такие речи во время войны иначе не называют.

— Измена требует желания помочь врагу. Я хочу, чтобы победы России остались России.

— Вы пражанин.

— И потому могу сказать вслух то, о чём русскому офицеру опасно рассуждать даже в одиночестве.

Его пальцы медленно разжались.

— Впрочем, наследник ещё не государь. Россия велика. В ней найдётся человек, который окажется достойнее престола и сумеет сохранить достигнутое.

— Кого вы имеете в виду?

— Вы прекрасно знаете эту фигуру.

— Назовите имя.

— Имя превратит рассуждение в заговор. Я лекарь, Григорий Григорьевич. Заговоры плохо оплачиваются и редко заканчиваются здоровьем участников.

— Вы уже сказали достаточно.

— Эта особа приехала в Россию девочкой, выучила язык, приняла православную веру и поняла людей этой страны. Россия стала для неё домом. Великий князь остаётся голштинцем и мечтает о дружбе с Фридрихом.

По лицу Орлова прошла едва заметная перемена. Я попал в цель. Он понял намёк сразу, и понимание оказалось слишком личным для простого придворного знакомства.

— Вы никогда её не видели, — сказал он.

— Пока не видел.

— Откуда тогда знаете, какой она стала?

— Из разговоров. О великой княгине говорят и за пределами Петербурга.

— В пражских трактирах обсуждают русский двор?

— В пражских трактирах обсуждают весь мир. Обычно после третьей кружки.

Орлов продолжал собирать услышанное по частям. Когда Пётр вернёт Пруссии завоёванные земли, сегодняшний разговор приобретёт иной вес. Орлов либо найдёт меня, либо вспомнит во время первого допроса.