Мама научила меня одному: за всё нужно платить. За еду — деньгами. За улыбку — послушанием. За внимание — идеальным поведением. И я платила. Каждый день. Каждый раз, когда я смотрела в зеркало, я видела не себя, а проект, который нужно доработать, чтобы он приносил дивиденды.

Я не знаю, когда это стало частью меня. Или когда я перестала отличать искренность от расчёта. Возможно, я никогда не знала разницы.

В восемнадцать я встретила Энрико. И это был не случайный выбор. Я выбрала его, потому что он был полной противоположностью тому, что мама одобряла. Он был дерзким, бедным, необразованным. Он смотрел на меня так, как будто я была его собственностью — и это пугало и завораживало одновременно. Впервые я столкнулась с такой одержимостью.

Мама была в ярости. Она кричала, бросала вещи, угрожала. А я впервые за долгое время чувствовала что-то живое. Это было не тепло — это была сила. Я наконец могла управлять её эмоциями. Я могла причинить ей боль так же, как она причиняла боль мне.

Я думала, что это победа. Что я держу всё под контролем.

Я ошиблась.

Энрико начал меняться медленно. Сначала это были нежные слова, превращающиеся в требования. Потом требования, превращающиеся в угрозы. Потом угрозы, превращающиеся в руки на моём горле.

Я помню, как впервые ударила его в ответ. Я думала, что он ударит меня сильнее. Но он улыбнулся. Ему понравилось. Потому что сопротивление делало игру интереснее.

И я поняла, что проиграла. Что больше не контролирую ситуацию.

Ярость, которую я зажгла в нём, сожгла меня же. Все эти игры, в которые я играла с мужчинами, научили меня только одному — быть хорошей жертвой. И я так долго тренировалась угождать, что забыла, что у меня есть границы. Или что они вообще могут существовать.

Я научилась быть всем, но так и не научилась быть собой.

Что я поняла к двадцати годам? Мир холоден и опасен. Чтобы выжить, нужно быть умнее всех. Чувства — это помеха, они делают человека уязвимым.

Я никогда не смогу любить, меня никто не поймёт.

А теперь я лежу здесь. В темноте. В безмолвии. И думаю о том, что всё, что я когда-то считала победой — было лишь изощрённым способом проиграть.

Я чувствую странное спокойствие. Потому что, возможно, в этой тишине, в этом ничто, я наконец-то перестаю играть.

Я слышу голоса. Они далёкие, приглушённые. Но я знаю, что это реальность. Кто-то зовёт меня по имени.

Я чувствую запах: свежий, чистый, с лёгким парфюмом. Пахнет домом. Пахнет... Алессандро. А рядом — что-то сладкое и крошечное. Элиза. Я слышу её голосок, она что-то шепчет, и голос дрожит. Она не плачет, но она боится. За меня.

Нет, я не хочу это чувствовать. Я не хочу слышать их голоса. Не хочу, чтобы они смотрели на меня, как на сломанную вещь. Я слышу, как Кьяра плачет. Как папа тяжело вздыхает. Все эти звуки превращаются в сплошной шум.

Мне вдруг становится невыносимо интересно, что будет дальше. Что станет со мной, если я вернусь.

Если я вернусь.

20

20

АЛЕССАНДРО

По дороге в больницу я позвонил отцу Инги, и они согласились встретиться со мной в больнице. Конечно, они спрашивали почему, но у меня не было времени на это – я расскажу им всё, когда они приедут.

У меня на руках плакала Элиза, мы оба смотрели, как её увезли – это было час назад. Элиза не переставала плакать после того, что увидела. Чёрт, я сам не мог поверить, что она попыталась покончить с собой. Инга была человеком, который излучал доброту и счастье – и я никогда не мог представить, что всё зайдёт так далеко.

Мне было больно видеть, как сильно депрессия поглотила её. Она разъедала её изнутри и распространялась, как чума. Но что больнее всего – она ни разу не сказала мне, что ей нужна помощь. Она надевала фальшивую улыбку и притворялась, что ничего не случилось.

Я должен был заметить. Потерю веса, смену настроения, её постоянные слёзы, фальшивые улыбки. Она страдала, так сильно, а я был таким глупым, что даже не знал.

– Где моя дочь? Где Инга Вершинина? – услышал я мужской голос. Молодая женщина и пожилой мужчина разговаривали с администратором.

– Синьор, – позвал я мужчину. Он резко повернулся и замер, увидев меня. – Я парень Инги, она нянчит мою дочь.

Пошатываясь, мужчина подошёл ко мне с каменным лицом.

– Какого чёрта вы делаете здесь? Какое вы имеете отношение ко всему этому?

– Папа? – девушка, с которой я разговаривал по телефону и знал как Кьяру – повернулась к отцу и положила успокаивающую руку ему на плечо. – Пап, Алессандро её... парень, Инга жила у него, – она повернулась ко мне с заплаканными глазами, глядя между мной и моей дочерью. – Можете рассказать, что случилось?

Я кивнул и рассказал всё с самого начала. Изнасилование, большую дозу Ксанакса, которую ей прописали, поведение, которое она демонстрировала вплоть до передозировки. Это заставило их заплакать.

– …Он изнасиловал мою дочь?

Я болезненно сильно закусил губу, отказываясь отвечать на этот вопрос. Я ненавидел говорить вслух о том, что с ней случилось, поэтому я просто кивнул.

– Инга передозировалась?! Этого не может быть... Она не стала бы причинять себе боль... Она всегда была жизнерадостной девочкой, – её отчим рыдал, вытирая слёзы с морщинистого лица.

Я кивнул с заплаканными глазами.

– Я тоже так думал... Но она попыталась убить себя, – я покачал головой. – Я должен был бодрствовать, или, может быть, если бы я настаивал, чтобы она открылась, она бы сказала мне, что чувствует, – прошептал я.

– Не вините себя... Инга любит держать всё в себе, особенно когда она заботится о других. Она думает о других прежде, чем о себе, так что это не ваша вина. Это вина Энрико – он причинил ей боль, – вмешалась её сестра.

Из двойных дверей вышел врач с планшетом в руках. Её взгляд упал на наши плачущие фигуры, прежде чем она неторопливо подошла, перепроверяя записи.

– Вы... родственники Инги Вершининой?

Мы все кивнули.

Врач тяжело вздохнула и поправила очки.

– Я уверена, вы все понимаете, насколько это серьёзно; я имею в виду, она передозировалась очень сильным и вызывающим зависимость лекарством. И поскольку доза была такой большой из-за её состояния, она в критическом состоянии.

Моё сердце упало в груди, Кьяра рухнула на колени, рыдая на бессвязном итальянском. У её отца слёзы текли по осунувшемуся лицу. Весь мой мир раскололся надвое. Инга умирает, и в этом была моя вина.

– Несколько минут назад мы ввели ей Наркан, это спасающий жизнь инъекционный препарат, который выводит человека из...

Я с облегчением выдохнул.

– Можно мне увидеть мою девушку?

Врач тепло улыбнулась и кивнула.

– Да, будет хорошо поговорить с ней, учитывая, что она переживает тяжёлое время, – она посмотрела на мою сонную Элизу и улыбнулась. – Это её ребёнок?

Я слегка улыбнулся, целуя дочь в голову.

– …Да. Этот ребенок — её.

– Это прекрасно. Можете навестить её, она в палате шестьдесят девять.

Мы все поспешили в палату и увидели её, подключённую к маленьким трубкам. Одна брала кровь, другая шла в горло, помогая ей дышать. Её кожа была бледной и тусклой, губы бледно-синими – медленно возвращался их нормальный цвет.

– Инни поправится, папочка?

Я грустно улыбнулся дочери.

– Конечно, тыковка, – вздохнул я, глядя на Ингу. – …Я буду молиться.

– Ты заботишься об Инге? – строго спросил её отчим, прислонившись к стене и скрестив руки. Для пожилого и невысокого мужчины он был очень внушительным.

Я приподнял Элизу, укачивая дочку, чтобы она уснула. Она была такой уставшей. Все были уставшими и просто хотели, чтобы Инга поправилась. Я коротко кивнул в ответ на вопрос.

– Да. Она многое сделала для меня и моей дочери. Мы любим её.

Он приподнял бровь и посмотрел на мою спящую Элизу.

– Ты любишь Ингу? Сколько тебе лет, можно спросить?