— Потому что скоро выбирать будет нечему, — сказала женщина.

Искра мигнула.

У меня похолодело внутри.

— То есть если я не соглашусь…

— Ты исчезнешь окончательно.

Тишина.

Та самая, в которой уже не хочется шутить.

Я смотрела на серебристую искру и вдруг поняла, что всё ещё хочу жить.

Как глупо.

Как обидно.

Сколько лет я просыпалась пустой, раздражённой, равнодушной. Сколько раз думала, что ничего не хочу. Сколько раз шептала в потолок бессмысленное: «Зачем я живу?»

А теперь, когда жизнь действительно отняли, я вцепилась в неё всем, что от меня осталось.

— Хорошо, — сказала я.

Женщина не шелохнулась.

— Это согласие?

— Подожди.

Я подняла палец, будто разговаривала с менеджером, а не с существом между мирами.

— У меня условия.

Она медленно моргнула.

— Условия?

— Да. Условия.

— Ты стоишь на границе исчезновения и торгуешься?

— Конечно, торгуюсь. Я же не совсем идиотка.

Её губы дрогнули.

Кажется, ей стало весело.

Я глубоко вдохнула, хотя не была уверена, что вообще дышу.

— Главное: я не хочу быть рабыней.

— Допустим.

— И не хочу быть больной или беспомощной. Без инвалидности, без тела, которое сразу развалится, ясно?

— Ясно.

— И раз ты сказала магия… — Я сглотнула. — Я хочу магию.

— Хочешь?

— Да. Если уж попадать в этот ваш ужасный мир с драконами и войнами, то не голыми руками.

Женщина смотрела на меня всё внимательнее.

— Ещё?

Я задумалась.

Конечно, надо было попросить что-то разумное. Защиту. Дом. Знания. Способ выжить.

Но первой выскочила самая земная, самая человеческая мысль.

— И деньги.

Она подняла бровь.

— Деньги?

— Да. Или золото. Или что у вас там. Не хочу начинать новую жизнь с голой душой и нулём в кармане. Я в прошлой уже на это насмотрелась.

Женщина вдруг рассмеялась.

Тихо, хрипловато, но почти тепло.

— Ты действительно странная.

— Зато честная.

— Быть честной в том мире опасно.

— Значит, буду учиться врать.

Она приблизилась ещё на шаг. Теперь между нами почти не осталось расстояния. Её пустые глаза смотрели прямо в меня, будто видели всё: мои страхи, мои глупые желания, мои утренние потолки, мою усталость, мою злость, моё жадное, внезапное желание жить.

— Тебе будет очень тяжело, — сказала она уже без усмешки. — Тело будет чужим. Мир будет чужим. Люди не будут ждать, пока ты привыкнешь. Там слабых ломают быстро.

Я сглотнула.

— А сильных?

— Сильных пытаются сломать дольше.

— Утешила.

— Я не обещала утешать.

Мы смотрели друг на друга.

И вдруг мне стало по-настоящему страшно.

Не умереть.

Жить.

В чужом мире. В чужом теле. Без мамы, без бабушки, без моей комнаты, без привычных улиц, без возможности вернуться и сказать: «Я дома».

Но серебристая искра над её ладонью снова дрогнула, стала меньше.

Выбора не было.

Вернее, выбор был.

Исчезнуть.

Или шагнуть в неизвестность.

Я закрыла глаза.

Передо мной вспыхнуло лицо мамы. Бабушка на кухне. Михаил, ворчащий с тряпкой у носа. Мой телефон. Непрочитанные сообщения. Завтрашний день рождения.

Я так и не купила торт.

Горло сжалось.

— Ладно, — сказала я тихо.

Открыла глаза.

— Я согласна.

Женщина улыбнулась.

Теперь в её улыбке было что-то пугающе довольное.

— С магией, — быстро напомнила я. — Не рабыней. Не беспомощной. И при деньгах. Мы договорились?

— Договорились.

— Скажи нормально. Чтобы без этих ваших потусторонних подвохов.

Она склонила голову, будто принимала мои слова как клятву.

— Да будет так, дорогая.

Тьма за её спиной раскрылась.

Не метафорически.

Она действительно раскрылась — огромная, бездонная, как пасть ночи. Изнутри потянуло ветром: холодным, пряным, пахнущим дымом, кровью, влажной землёй и чем-то незнакомым, острым, от чего сердце ударило сильнее.

— Подожди, — выдохнула я. — А как тебя зовут?

Женщина уже начала растворяться в темноте.

Её балахон смешивался с мраком, волосы исчезали первыми, потом руки, потом лицо.

Остались только пустые глаза.

— Когда вспомнишь, кто ты, — сказала она, — вспомнишь и меня.

— Что это значит?

Она улыбнулась в последний раз.

— Живи, Мила. Теперь это будет сложнее.

И исчезла.

Мир под ногами провалился.

Я не успела закричать.

Я открыла глаза от удара.

Не от мягкого пробуждения.

Не от света.

Не от чьего-то ласкового голоса.

А от грубого пинка.

— Ай! — вырвалось у меня.

Тело резко дёрнулось, и я больно ударилась плечом обо что-то твёрдое. Под ладонями была не простыня, не пол моей комнаты, не холодный асфальт Петербурга.

Земля.

Сырая.

Грязная.

В нос ударил резкий запах дыма, навоза, мокрой шерсти и чего-то кислого. Где-то рядом хрипло заржала лошадь. Кто-то громко выругался незнакомым голосом. Над головой скрипело дерево, звенела упряжь, лаяли собаки.

Я лежала на боку.

В грязи.

В чужом теле, которое болело так, будто его недавно тащили по камням.

— Чёрт… — прошептала я и попыталась подняться.

Нога отозвалась резкой болью. Рёбра сжало. Во рту был привкус крови.

И первая мысль, нелепая, злая, почти домашняя, пришла сама собой:

«Опять Михаил меня пнул?»

Но уже через секунду я поняла.

Нет.

Это был не Михаил.

Не дом.

Не Петербург.

Надо мной стоял мальчишка лет пятнадцати в грязной рубахе и грубых сапогах. Он смотрел на меня сверху вниз с раздражением и страхом, будто я была не человеком, а проблемой, которую ему приказали убрать.

За его спиной тянулась узкая дорога, залитая серым рассветом. По сторонам стояли деревянные повозки, привязанные лошади, люди в странной одежде. Вдалеке поднимались тёмные стены города, а над ними — башни с острыми крышами.

Небо было чужим.

Слишком низким.

Слишком синим.

И где-то далеко, за облаками, раздался протяжный крик.

Не птицы.

Я подняла голову.

Сердце замерло.

В небе, медленно разрезая утренний туман, летела огромная тёмная тень.

Крылья.

Хвост.

Пламя, на секунду вспыхнувшее между облаками.

Дракон.

Я застыла, забыв про боль.

Мальчишка снова толкнул меня сапогом, уже не так сильно.

— Вставай, — сказал он грубо на незнакомом языке.

И самое страшное было не то, что язык был незнакомым.

А то, что я его поняла.

Я медленно перевела взгляд на свои руки.

Тонкие.

Молодые.

В грязи.

На запястье — странный тёмный знак, похожий на ожог в форме раскрытого глаза.

Внутри всё похолодело.

Женщина с пустыми глазами не обманула.

Я действительно жила.

Только теперь жизнь смотрела на меня чужим небом, грязной дорогой и драконом над башнями.

Я сглотнула, с трудом поднялась на локоть и тихо, почти беззвучно рассмеялась.

Не от радости.

От ужаса.

От боли.

От того, что мой день рождения начался смертью.

А новая жизнь — с пинка в грязь.

Конечно. Вот переписанная сцена — более живая, кинематографичная, с атмосферой нового мира, страхом, растерянностью героини и напряжением между персонажами.

— Эй! Ты чего разлеглась? — раздался над ухом раздражённый голос. — Вставай давай!

Удар пришёлся в бок.

Не сильный, но достаточно неприятный, чтобы я резко дёрнулась и зашипела от боли.

— Ай! — вырвалось у меня. — Хватит уже бить!

И я сама замерла.

Голос.

Это был мой голос — и одновременно не мой.

Тонкий. Высокий. Детский.

Я медленно подняла руку к горлу, будто могла нащупать там ответ. Что за чертовщина? Почему я звучала так, будто мне лет двенадцать?

Мальчишка, стоявший рядом, фыркнул.

— Вставай, говорю! — повторил он. — Или дракон в этот раз точно тебя добьёт. Поняла?