В шатре я быстро расчесала волосы деревянным гребнем, который нашла рядом с чистой одеждой. Гребень застревал в спутанных прядях, тянул, царапал кожу головы, и я тихо шипела сквозь зубы, но упрямо продолжала.

— Терпи, Ая, — пробормотала я себе под нос. — Хочешь быть человеком — сначала стань хотя бы расчёсанным человеком.

Когда я наконец села завтракать, мясо уже немного остыло, но всё равно пахло так, что у меня чуть слёзы не выступили.

Оленина.

Я поняла это не сразу, только когда откусила первый кусок. Мясо было плотное, чуть сладковатое, с дымным привкусом и травами. Не ресторан, не домашняя кухня, не привычная еда из моего мира — но после вчерашней похлёбки и всех пережитых ужасов это казалось пиром в честь моего чудесного выживания.

Я ела быстро, с удовольствием, почти забыв обо всём.

О Кэре.

О магии.

О золоте.

О том, что мне одиннадцать или двенадцать лет в чужом теле.

На несколько минут существовала только еда.

— Приятного тебе.

Я вздрогнула и чуть не подавилась.

Гойл стоял у входа в шатёр, прислонившись плечом к стойке. Я даже не услышала, когда он подошёл.

— Ты откуда взялся? — спросила я, прикрывая миску рукой, будто он собирался отнять.

Он фыркнул.

— Из лагеря. А ты ешь так, будто три дня ничего не видела.

— Может, и не видела.

— Ты вчера ела.

— Вчера не считается.

Он посмотрел на пустеющую миску, потом на меня и усмехнулся.

Я только сейчас заметила, что он изменился.

Не сильно, но всё же.

Его умыли. Или он сам умылся — что уже было событием. Волосы всё ещё были неровные и длинные, но теперь не висели грязными колтунами. Лицо оказалось смуглым, с острым подбородком и живыми тёмными глазами. В чистой рубахе и с мокрыми после умывания прядями он выглядел не как лесной беспризорник, а как обычный мальчишка.

Даже симпатичный.

Я удивлённо моргнула.

— Что? — насторожился он.

— Ничего.

— Ты странно смотришь.

— Просто поняла, что под грязью у тебя было лицо.

Он нахмурился.

— Очень смешно.

— Мне — да.

Я доела последний кусок оленины, откинулась назад и выдохнула почти счастливо.

— Ты ел? — спросила я.

— Конечно ел.

— Точно?

— Я не маленький.

— По тебе не скажешь.

— А по тебе вообще ничего нельзя сказать. То ли ребёнок, то ли бедствие.

Я хотела ответить, но он вдруг стал серьёзнее. Оглянулся через плечо, будто проверял, не слушает ли кто, и сказал тише:

— Слушай. Не хочешь пройтись?

— Куда?

— Недалеко. До обеда должны привезти ещё один шар для проверки дара. Я хочу поговорить с тобой до этого.

Миска в моих руках сразу показалась тяжелее.

Ещё один шар.

После вчерашнего первый шар разлетелся в осколки. А если второй тоже не выдержит? Если они решат, что я опасна? Если Кэр снова начнёт говорить про тёмных?

— Ладно, — сказала я, стараясь звучать спокойно. — Пойдём.

Мы вышли из шатра.

Лагерь уже полностью проснулся. У костра чистили котёл, кто-то седлал коня, стражники переговаривались у стойки с оружием. Лорган стоял неподалёку и что-то обсуждал с Кнаском. Заметив нас, он сразу поднял голову.

— Далеко не уходить, — сказал он.

Гойл кивнул.

— Мы только за деревья, командир.

— Чтобы я видел тропу.

— Ясно.

Я тоже кивнула.

— Хорошо.

Лорган задержал на мне взгляд чуть дольше. Внимательно, будто проверял: не шатаюсь ли, не слишком ли бледная, не собираюсь ли опять случайно взорвать что-нибудь магией.

Потом махнул рукой:

— Идите.

Мы отошли от лагеря по узкой тропинке. Лес утром был совсем другим: не таким страшным, как вчера. Солнце пробивалось сквозь листья золотыми пятнами, в траве блестела роса, где-то стучала птица. Пахло хвоей, сырой корой и дымом от лагерного костра.

Но внутри меня всё равно было неспокойно.

— О чём ты хотел поговорить? — спросила я, когда лагерь остался позади, но голоса ещё были слышны.

Гойл остановился у большого камня, покрытого мхом. Несколько секунд молчал, ковыряя носком сапога землю.

— Думаю, у меня дара нет, — наконец сказал он.

— И?

— Если дара нет, меня отпустят. А тебя заберут. В город. К магам. К короне. Куда угодно, но не обратно.

— Ты хочешь, чтобы я тебя взяла с собой?

Он резко поднял голову.

— Нет.

— Врёшь.

— Не вру.

— Гойл.

Он сжал губы.

Потом выдохнул и сказал почти зло:

— Я хочу нормальную жизнь. Понимаешь? Дом. Крышу. Еду каждый день. Чтобы не шарахаться по дорогам, не просить, не воровать, не думать, где ночевать. Если у тебя есть золото… мы можем разделить слиток. Мне хватит на маленький дом. Или хотя бы на угол в городе. Я больше не хочу бродить как попрошайка.

Он сказал это быстро, будто боялся, что если остановится, то уже не сможет продолжить.

И вдруг мне стало его жалко.

Не сверху вниз.

По-настоящему.

Я вспомнила, как он вчера ел похлёбку, отламывая хлеб маленькими кусочками. Как считал медяки. Как всё время оглядывался, будто привык ждать удара с любой стороны.

Он был мальчишкой.

Но в его глазах была усталость взрослого.

— Хорошо, — сказала я.

Он моргнул.

— Что?

— Помогу.

— Правда?

— Правда. Но если ты меня обманешь, я… — Я задумалась. — Я пока не знаю, что сделаю, но придумаю что-нибудь неприятное.

Гойл впервые улыбнулся по-настоящему.

— С тобой лучше не спорить.

— Наконец-то умная мысль.

Мы отошли чуть глубже между деревьев, туда, где нас не было видно из лагеря, но ещё слышался далёкий стук топора и голоса стражников.

Я посмотрела на свою новую одежду.

— Только я не понимаю. Слиток же был в другой одежде.

Гойл пожал плечами.

— Потайной карман не в одежде.

— А где?

— При тебе. В даре. Наверное.

— Очень понятно.

— Это магия. Она не обязана быть понятной.

Я закатила глаза.

— Ладно. Появись.

В ту же секунду карман на боку резко потяжелел.

— Ох!

Я едва удержалась на ногах. Гойл быстро подхватил меня за локоть, а я сунула руку в карман и вытащила слиток.

Золото тускло блеснуло на солнце.

Большое.

Тяжёлое.

Невозможно настоящее.

Гойл смотрел на него так, будто перед ним лежала не просто ценность, а будущая жизнь.

— Теперь надо разделить, — сказал он.

— Чем?

Он огляделся, нашёл камень потяжелее и уверенно заявил:

— Сейчас попробуем.

Попробовали.

Сначала Гойл бил камнем по краю слитка.

Потом я.

Потом мы положили его на плоский валун и стучали вдвоём, пока руки не начали болеть. Золото даже не поцарапалось толком. Камень раскрошился первым.

— Это точно золото? — выдохнула я, садясь на траву.

— Эльфийское, — мрачно сказал Гойл.

— И что это значит?

— Что обычным камнем его не сломаешь.

— Ты это знал?

Он отвёл взгляд.

— Догадывался.

Я бросила в него сухую ветку.

— Гойл!

— А вдруг получилось бы?

Мы провозились почти час.

Результат: один разбитый камень, мои грязные ладони, злость Гойла и слиток, который выглядел так, будто над нами издевался.

Я устало повалилась на траву.

— Всё. Я сдаюсь.

— Нельзя сдаваться.

— Можно. Я только что попробовала. Очень удобно.

— Нам надо его разделить.

— Позже. Я устала. И скоро обед.

Гойл уставился на меня.

— Ты недавно проснулась.

— И что?

— Уже есть хочешь?

— Да. Я растущий организм.

Он несколько секунд смотрел на меня, потом тихо рассмеялся.

— Ты невозможная.

— Зато живая.

После этих слов мне самой стало странно.

Живая.

Да.

Я всё ещё была жива.

Пусть в чужом теле, с чужим именем, в мире, который пытался меня сожрать, но жива.

Мы спрятали слиток обратно — я тихо сказала «исчезни», и он пропал так же легко, как появился. Потом вернулись в лагерь.