Но это был ее выбор. Я никогда раньше не задумывался, насколько тяжело он ей дался. Я видел перед собой бабушку и дедушку — счастливых, улыбающихся, и мне казалось, что у них все прекрасно. Будучи парнем, я ни разу не спросил бабушку, каково это — добровольно отказаться от части себя. Она казалась мне счастливой, и такой же я видел Ясю… Но в этом ли ее счастье?

Как бы паршиво ни было у меня на душе, я понимал слова Ярославы. Терять часть себя… Это очень скверно. Но жить здесь? Ради чего? Ради того, чтобы помогать людям, которые не ценили тебя всю жизнь? Жить в вечной опасности, без будущего, без образования, без надежды для наших детей? Я не хотел такой жизни своим детям, и Ясе я ее тоже не желал.

Но она… Она меня не слышала. И наверное, я тоже… Я тоже не мог ее услышать. Мы говорили на разных языках.

Нужно было искать компромисс. Терять Ясю я был не готов. Но жить здесь? Нет. Для меня это был не компромисс.

Я вышел на улицу, надеясь, что ночной воздух остудит голову. Во дворе уже кипел бульон с мясом, аромат супа разносился по округе, но аппетита не было. Рядом с котелком спокойно расхаживал по дозволенной территории Ворон. Увидев меня, он замер и навострил уши. Я подошел и кинул в котелок картошку.

— Суп скоро будет готов, — хмыкнул я коню с горькой иронией. — Только есть его будет некому.

Конь фыркнул и направился к брошенному для него сену.

Пожалуй, он пока был моим единственным собеседником. Яся осталась в доме с Теодоричем, и, кажется, ворон был на моей стороне. Наверняка он тоже понимал, что Ясе будет лучше в столице. Вот только Ясе это понимание было глубоко противно. Она злилась на меня, злилась на него…

Может, если она не слышит меня, то сможет услышать собственного фамильяра?

Я погрузился в тяжелые мысли, перебирая в голове обрывки нашей ссоры. Пытался найти решение, которое устроило бы нас обоих, но в голове не было ни единой здравой мысли.

А потом вдруг стало слишком тихо… и раздался какой-то хруст. Я тут же посмотрел на коня, но он стоял недвижимо и смотрел в одну точку. Не ржал, не фыркал, просто стоял и смотрел.

Но прежде чем я успел сделать к нему шаг, из темноты донесся тихий, знакомый голос:

— Кайл…

Я вздрогнул и обернулся.

Рядом со мной оказалась Яся. Босая, в одной тонкой рубашке. Волосы растрепаны, глаза блестят в лунном свете, губы дрожат от холода.

— Яся? — я рванул к ней, на ходу скидывая пальто. — Ты с ума сошла? Здесь же холодно! Идем в дом, быстро!

Я накинул пальто ей на плечи, чтобы согреть, и тут же попытался подхватить на руки, чтобы отнести домой, но она ловко отшатнулась.

— Подожди, — прошептала она, глядя мне прямо в глаза. И я застыл, словно… Словно что-то внутри заставило меня остановиться. — Кайл… Кайл, ты любишь меня?

— Яся… Ты замерзла, простудишься… Надо в дом.

Я снова сделал шаг вперед, но тут же…остановился.

— Любишь или нет? Если любишь, то поцелуй меня, Кайл! Я хочу, чтобы ты меня поцеловал. Сейчас.

Яся шагнула вперед, а я стоял как вкопанный. Ее руки коснулись моей щеки, и я почувствовал… холод.

Не просто холод — ледяной, могильный холод, от которого свело мышцы и перехватило дыхание.

— Поцелуй, — прошептала она прямо в губы.

Что-то внутри меня взревело. Дракон рванулся наружу. Чешуя проступила на коже, когти удлинились, впиваясь в ладони. Боль вернула ясность.

— Ты… — я сделал еще шаг назад, вглядываясь в ее лицо. — Ты не она.

На мгновение морок дрогнул. Лицо поплыло, исказилось, и я увидел то, что скрывалось под ним.

Дочка старосты. Мертвая, бледная, с мокрых волос стекала вода. Утопленница. Ее губы растянулись в холодной улыбке, а в глазах не было ни капли жизни.

Рука рванулась к шее, туда, где всегда висел кулон. Серебро… При драконе всегда должен быть серебряный кулон. Это не просто украшение, это охрана от ворожбы

Но на шее было пусто. Я оставил его в доме.

— Яся! — закричал я что было сил, оборачиваясь к дому. — Яся!!!

Но вместо крика из глотки вырвался только хрип.

— Тише, красавец, — ее голос журчал, проникая в самые потаенные уголки сознания. Морок снова накатывал, застилая глаза, возвращая ей черты Яси. — Нам не нужно пугать нашу Ярославу. Она ведь нужна нам живой. У нее тоже свое предназначение.

Ужас ледяной иглой вошел в самое сердце. Я стоял как тряпичная кукла… Я не мог и шагу ступить. Ее глаза сверкали, магия проникала все глубже, и вместе с ней пришло странное, пугающее оцепенение. Где-то внутри, в самой глубине, бесновался дракон. Он рычал, бил хвостом, плевался огнем, призывая меня бороться. Сжечь. Разорвать эту тварь… Защитить! Защитить Ясю! Предупредить ее.

— Я… — я закрыл глаза, призывая дракона, пытаясь собрать осколки силы. Руки вспыхнули огнем, сила внутри забурлила. Сжечь… Сжечь эту тварь! Защитить мою Ясю. — Яся… — прохрипел я беспомощно. Я хотел кричать, но… не мог. Хотел атаковать, но руки… руки меня не слушались. Тело было чужим.

— Не надо кричать, любимый… Я здесь…

Ее зеленые глаза сияли теплом и любовью. Ни злости, ни обиды — только нежность и радость от встречи.

— Пойдем, любимый. Пойдем со мной.

Я смотрел на мою любимую, на родную… И дракон во мне затих. Он не понимал. Он видел Ясю. Видел ту, кого мы любили. Это она? Или нет? Его уверенность таяла, увязая в сладкой трясине ее голоса.

Я закрыл глаза. Тряхнул головой… Яся… Там, где-то, моя настоящая Яся. Это не она…

— Посмотри на меня, милый, — пропела утопленница.

Нет! Ни за что.

— Кайл, Ка-а-айл, открой глаза, — ее холодная рука коснулась моего подбородка, и против воли я открыл глаза.

В голове шумело, мысли путались, тонули в мягком, вязком тумане. Дракон замолчал. Он смотрел на нее и не понимал, почему нужно бороться. Он чувствовал только тепло и покой, разливающиеся по венам. Я попытался позвать его снова, ударить болью, страхом за Ясю, но чувства притуплялись с каждым мгновением. Тревога за настоящую Ясю стала тише, обида из-за нашей ссоры растаяла, даже любовь к ней — яркая, жгучая — превратилась в ровное, теплое свечение. Мне было так хорошо рядом с этой женщиной, так спокойно.

— Ты любишь меня? — спросила Яся.

— Люблю, — услышал я свой собственный, чужой голос.

— Тогда поцелуй меня, любимый, поцелуй…

А после ее губы накрыли мои… Такие холодные, влажные, с привкусом тины… Моя прекрасная, моя любимая… Она здесь. Моя Яся. Ее зеленые глаза, ее нежная улыбка.

Я почувствовал, как что-то угасает во мне. Огонь. Я опустил взгляд на свою руку и увидел, как пламя на моей ладони, которое должно было защищать меня, жалобно вспыхнуло в последний раз и погасло. Я почувствовал легкость и пустоту внутри.

— Пойдем. Пойдем, любимый… Нам пора.

Ее прохладные пальцы сомкнулись на моей руке. Она повела меня за собой. И я пошел.

Ведь она моя любимая, моя единственная. Моя Яся… И рядом с ней я был готов идти куда угодно.

Яся

Я открыла глаза.

Я была не дома. В лесу… Снег обжигал босые ноги, а едкий запах дыма ударил в ноздри. Сердце рухнуло в ледяную пропасть. Я знала, что сейчас увижу. Неужели… Неужели снова?!

Я побежала.

Ветки хлестали по лицу, царапали руки, цеплялись за волосы, но я не чувствовала боли. Только страх — он подгонял меня, заставлял бежать, несмотря ни на что. Ноги путались в снегу, проваливались, я спотыкалась, падала, поднималась и снова бежала, пока лес не расступился, явив мне самое страшное зрелище в моей жизни.

Дом. Мой дом. Он снова горел!

Огонь бушевал с ненасытной яростью, пожирая стены, вырываясь из окон, лизал крышу длинными оранжевыми языками. Древесина трещала и стонала, словно живая. И я снова застыла на месте. Ноги приросли к земле. Я рванулась вперед и не смогла сделать ни шагу.

— Это сон! — закричала я что было сил, и мой голос потонул в реве пламени. — Это всего лишь сон! ПРОСНИСЬ!