Рама останавливается. Снизу доносится тяжёлое дыхание человека, который делает не то, чего хочет всем телом.

— Не вытаскивай рывком. Подтяни носилки на себя на ладонь.

— Он застонет, — Марченко медлит, не решаясь потянуть ремень до конца.

— Лучше сейчас, чем потеряем ремень на пути к люку.

Марченко сдвигает раму. Раненый глухо выдыхает, открывает глаза и пробует поднять голову.

— Лежать. — Я налегаю ему на грудь, возвращая затылок к брезенту. — Сейчас понесём.

— Стреляют… — раненый скребёт пальцами по брезенту, ища, за что удержаться.

— По звуку. Мы ниже борта, — под моей ладонью его грудь ходит часто и мелко, как у выброшенной на камень рыбы, и через шинель я чувствую, что он весь мокрый насквозь.

Над нами по железу рассыпаются осколки. Раненый вжимает затылок в брезент, но пальцы шарить не перестаёт.

— Ребят на молу видно.

— Фонарь прикрыли корпусом. Тебя сначала довезём, — я подставляю ему под пальцы край собственного рукава, и он тут же вцепляется в сукно так, что бинт под ним расходится болью.

— У меня нога… не тяните за ногу.

— За ногу никто не тянет. Марченко держит раму, — я придавливаю его плечо к брезенту.

— Держу, браток. — Марченко перехватывает раму так, чтобы раненый почувствовал руки на дереве, а не на себе. — Я ниже твоих сапог. Коснусь — предупрежу.

— Савченко. — От фальшборта к нему тянется шёпот. — Мичмана у сходней задело. Кровит.

— Куда?

— Плечо. Сам отполз, — шёпот стелется по железу низом, вдоль самой палубы, и от этого кажется, что говорит сам корабль.

— Жгут нужен? — Савченко приподнимается на локте к голосу.

— Кровь тёмная, не бьёт. Пакет прижал.

— Пусть держит крепче. Когда начнём движение, ползёт к люку за нами.

— Услышал, товарищ мичман? — Голос уходит дальше вдоль борта, из темноты в темноту.

— Так точно. — Из темноты доносится возня и скрип мокрой ткани по настилу. — На своих ногах дойду.

— Пока своими локтями лежи. — Савченко в темноте безошибочно находит его плечо и придавливает к палубе. — Голова над планширем покажется — обратно пулей уложат.

Третья очередь проходит за кормой. Сначала по воде — четыре коротких шлепка, потом звук выстрелов доходит с берега. Пулемётчик перенёс огонь по нашему прежнему шуму и ошибся на длину корпуса.

— За кормой. — Марченко выдыхает это в самую палубу. — Берёт правее.

— Он не берёт, он ищет. — Я поворачиваю голову на звук, отсчитывая себе паузу. — Следующая поправка может лечь обратно.

— Сколько ждать? — Марченко прижимает раму к палубе сильнее; костяшки на его руке светлеют. — У нас человек под этой очередью лежит.

— Пока гильзы у него звенеть перестанут.

— Отсюда гильзы не услышишь.

— Тогда ждём два вдоха после последнего выстрела, — я считаю их себе на пальцах, прижатых к палубе; сгибается только то, что бинт отпускает.

— Почему два?

— Первый — пока он смотрит на трассу, второй — пока решает, куда перенести.

— А на третьем? — Марченко уже подбирает под себя колено, ставя его так, чтобы толкнуться сразу, и рама снизу подаётся на палец вперёд.

— На третьем мы уже движемся.

Савченко ничего не подбирает. Он заводит свободную ладонь раненому под затылок и держит её там, между брезентом и головой, чтобы на ходу не било о раму. От него пахнет мокрым сукном и кровью с чужих носилок.

— Ты его видишь?

— Только вспышку видел.

— Тогда откуда знаешь, что он решает? — спрашивает Савченко, не убирая руки из-под затылка, и я слышу в этом не спор, а желание получить что-нибудь, за что можно держаться крепче, чем за раму.

— Потому что иначе четвёртая очередь уже была бы здесь.

Берег молчит. Шум машины под палубой становится огромным, кажется, слышным каждому у вражеского пулемёта. На самом деле вода и корпус разносят звук во все стороны, лишая его точного источника. Опаснее крик, фонарь и ответная вспышка — всё, что даёт точку.

— Фонарь ниже! — передают от мостика.

На молу жёлтое пятно качается и опускается к самому камню. Теперь свет падает внутрь шлюпки и на руки людей, а со стороны берега его закрывает кладка.

— Так держать! — передают дальше вдоль борта. — Не поднимать!

— Шлюпке нос куда? — Из-под борта показывается мокрая лопасть весла и снова уходит в воду.

— Прямо на нас, прежним ходом.

— В темноте мол потеряем, — голос из шлюпки поднимается снизу и оттого кажется выходящим из-под воды.

— На фонарь не идите. Слушайте голос с кромки, — команда с мостика падает до шёпота, едва слышного за бортом.

С берега сразу отзываются:

— Шлюпка, два гребка правым! Левый суши! Ещё правым!

— Есть! — весло шлёпает по воде рывками, не в лад с командой.

— Держи! Теперь оба коротко!

Уключины скрипят дважды, и дальше разворачивается то, чего с палубы не видно, но слышно всё: борт шлюпки тычется в камень, кто-то принимает конец, кто-то велит подавать лежачего вперёд ногами, и раненый на кромке ругается сквозь зубы длинно и однообразно, как ругаются, чтобы не закричать. Работа не встала. Даже под пулемётом её делают, только голоса ушли в шёпот, а свет опустился к самому камню.

— Они там с ума сошли. — Марченко сжимает раму при каждом скрипе уключины. — Под очередями подходят.

— Если остановятся у воды, раненые замёрзнут. — Савченко подтягивает сползающую шинель на лежащем. — Долго на камне не пролежат.

— Если пулемёт пристреляется, замёрзнуть не успеют.

— Поэтому мы сейчас не стреляем, — говорю я в палубу, и никто не отвечает, потому что возразить тут нечем и согласиться не легче.

Мичман у сходней шевелится. Каблук царапает палубу.

— Лежать велели. — Савченко тянется в темноту и находит его сапог.

— Пакет промок. — Мичман отнимает ладонь от плеча; с пальцев на палубу падают тяжёлые тёплые капли. — Кровь под локоть натекла.

— Прижми кулаком выше раны.

— Одной рукой не достаю.

Я поворачиваюсь на бок. До него два метра открытой палубы.

— Марченко, держи мой ремень.

— Куда собрался? — Марченко перехватывает ремень у пряжки, не давая ему соскользнуть с плеча.

— К нему. Носилки не отпускайте.

— Санитар сам приползёт.

— Санитар у люка, его там трое ждут, — я переношу вес на локоть, готовясь оторваться от рамы.

Савченко хватает меня за полу бушлата.

— Не вставай хотя бы.

— И не собирался. Держи раненому голову.

Я ползу, прижимаясь грудью к металлу. Палуба мокрая, колени скользят; бинт на правой ладони цепляется за головку заклёпки. Я освобождаю его зубами — марля отдаёт солью, ржавчиной и собственной кровью, вкус сразу знакомый, будто пробовал его всю жизнь, — вжимаюсь локтем в настил и прохожу последний метр. Два метра открытой палубы оказываются длиннее, чем считались отсюда: посередине спина сама поднимается горбом, и приходится вминать её обратно чужой волей, как чужую.

— Покажи плечо.

— Царапина. — Он не поворачивается, а подбирает под себя здоровую руку, чтобы приподняться и уйти на локтях самому. — Своих смотри, у тебя носилки.

— Мои носилки у люка. Плечо.

Он держится ещё вдох, и вдох этот выходит короче, чем ему нужно. Потом сдаёт.

— Пуля навылет. — Он поворачивается ко мне спиной, показывая тёмное пятно ниже лопатки. — Сзади вышла. Сам щупал.

— Это санитар решит. Пальцы двигаются?

Он сжимает и разжимает кисть.

— Двигаются.

— Чувствуешь? — я прижимаю два пальца к его запястью, проверяя не одно лишь слово.

— Чувствую. Пакет только скользит.

Я подтягиваю край его гимнастёрки, прижимаю к выходному отверстию вторую подушечку индивидуального пакета и возвращаю ладонь мичмана на переднюю.

— Локоть под себя. Теперь весом тела дави, а не пальцами.

— Так сильнее болит.

— Значит, прижал куда надо. — Я подсовываю под его локоть свёрнутый край его же шинели, чтобы вес держался сам, без моей руки.

— Ты меня утешать приполз?