Майя хватается за сердце.

— Ты? Заикаться? Это серьезно.

Алана подается вперед, ее глаза округляются от лукавства.

— Это любовь с первого взгляда.

Тео, как истинный приспособленец, капризно дует губы.

— При мне ты никогда не заикался.

Алана не теряется. Она наклоняет голову, медленно моргает и выдает:

— Т-т-ты просто н-н-не такой симпатичный.

Комната взрывается хохотом. Майя смеется так сильно, что ей приходится вытирать слезы. Сорен едва не давится чипсами, а рядом со мной подрагивают плечи Холдена — у него вырывается тихий, низкий смешок. Этот звук в сочетании с океанским бризом, вливающимся через раскрытые задние двери, кажется чем-то, что мне захочется помнить всю жизнь.

Когда все уже наелись, разомлели и начали лениво растягиваться на террасе, словно морские львы, Тео и Алана поворачиваются ко мне с одинаковыми ухмылками — что само по себе тревожно. С таким видом заговорщики обычно объявляют либо о вечеринке-сюрпризе, либо о групповом походе в горы на рассвете.

— Девочка наша, — начинает Алана, и ее голос смягчается. — Мы знаем, что тебе было непросто... ну, знаешь, оставить семью, свой... снег и приехать сюда.

Майя фыркает.

— И мы, возможно, сделали твой переезд чуть более хаотичным, чем требовалось.

Я смеюсь.

— Думаете?

— Цыц, — улыбается она, пуская в меня бумажной салфеткой.

— Что эти прекрасные дамы пытаются сказать, — плавно перехватывает инициативу Тео, — так это то, что мы чертовски рады, что ты оказалась на нашем маленьком острове.

Сорен и Кай кивают, Майя закидывает руку мне на плечи, а Тео наклоняется и достает из-под дивана небольшой упакованный сверток.

— Теперь ты наша девчонка, Веснушка, — говорит он. — То есть, — он косится на Холдена, который приподнимает бровь, — его девчонка, конечно, но и наша тоже. И нам повезло, что ты у нас есть.

Алана берет сверток и протягивает его мне с блестящими глазами.

— В общем... мы приготовили для тебя кое-что.

Подозревая неладное, я оглядываю их всех, сдирая зеленую оберточную бумагу цвета маноа. Не проходит и двух секунд, как слезы застилают мне глаза.

Под бумагой оказывается написанная красками картина — осьминог обыкновенный прямо в разгар маскировки: его щупальца расправляются в движении, оттенки неоново-синего переходят в жженый оранжевый и сочный фиолетовый. Его глаз замер в косом взгляде, проницательном и скептическом, точно таком же, какой всегда был у Деймона, когда я подходила слишком близко к его аквариуму не с тем лакомством или с избытком вопросов.

Я моргаю, пытаясь сфокусировать зрение, но это бесполезно. В груди щемит, к горлу подкатывает комок. Я узнаю эту картину мгновенно.

Несколько месяцев назад Тео возил нас с Аланой в ту крошечную кофейню неподалеку от Вайкики, с разномастными стульями и закатом, нарисованным на кирпичной стене снаружи. Этот осьминог висел на дальней стене внутри, наполовину скрытый стопкой репродукций и фотографий в рамках. Я тогда застряла у него слишком надолго, глядя как вкопанная, пораженная тем, насколько сильно он похож на Деймона — та же осанка, тот же дерзкий наклон головы, словно он знает то, чего не знаешь ты.

Я тогда почти ничего не сказала, просто вскользь упомянула, какое поразительное сходство. Что, может, как-нибудь вернусь и куплю его. Но после этого я думала о нем снова и снова. Тогда это сходство вывернуло мне душу. Теперь же, когда Деймона больше нет, оно бьет как волна в корму.

— Ребята... — мой голос срывается, становясь сиплым и дрожащим. Но слова не важны, ведь они и так все понимают. Они видят это по моему лицу, точно так же, как я вижу по их лицам: как сильно я люблю это место, этих людей и эту жизнь, которую я наконец-то, в полной мере, строю.

Когда я только приехала на залитые солнцем Гавайи, больше всего я боялась не учебы или погружений — я боялась не понять, кто я такая за пределами звания, к которому стремилась. Я переживала, что, если убрать статус «будущего морского биолога», во мне больше ничего не останется. Я так сильно привязала свою личность к достижениям, к соответствию условиям стипендии и к необходимости доказывать, что заслужила свое место, что ни разу не остановилась и не спросила себя, а что остается, когда снимаешь лабораторный халат.

Оглядываясь назад, я думаю, что цеплялась за науку так отчаянно именно потому, что она давала мне законное право не присматриваться слишком внимательно ко всему остальному. Было проще сосредоточиться на пробах планктона и формировании рифов, чем признать: я понятия не имею, кто я такая за пределами океана.

Но теперь я знаю одно: я по-прежнему хочу быть морским биологом — очень хочу. И хочу быть классным специалистом. Но еще я хочу быть полноценным человеком. Женщиной, у которой есть друзья, спорящие о лучших сортах сыра и создающие плейлисты так, словно это хрупкие произведения искусства. Женщиной, которая может секвенировать ДНК и все равно не понимать, как на одном острове может помещаться столько магазинов АВС. Человеком, который звонит домой, чтобы узнать, как там мамины помидоры и папин артрит, и честно отвечает, когда у нее спрашивают, как дела.

Я могу быть женщиной, которая держит зал, выступая с исследованием когнитивных способностей осьминогов, — и одновременно той, кто полностью и безоглядно влюблена в мужчину, который видит ее любую и никогда не отворачивается.

Бонусная глава

Холден

Я касаюсь ее шеи, наверное, уже раз в двенадцатый за последний час. Может, больше. Я давно бросил считать.

Не знаю точно, что меня заставляет. Ей-то это сейчас явно не нужно. Она крепко спит — заснула еще тогда, когда я убрал эту прядь волос ей за ухо и прошептал какую-то тихую глупость вроде: «Теперь все хорошо». Похоже, мне самому нужно было это услышать больше, чем ей.

На этом чертовом острове больше не осталось звуков — только ветер, гуляющий между досками хижины, волны, лениво лижущие берег, да резкий треск: птицы разбивают ракушки о камни. И ее дыхание.

Тихое. Ровное. Губы чуть приоткрыты, снова розовые, слава богу, а не того жуткого синего цвета, и теплый воздух вырывается в таком ритме, который обычно убаюкал бы и меня, если бы я не был так чертовски взвинчен.

И все равно я продолжаю касаться ее. Не для того, чтобы разбудить. Не для того, чтобы контролировать. Просто… чтобы почувствовать пальцами слабый трепет ее пульса. Просто ради доказательства, что он есть. Что она все еще здесь.

Потому что я не могу перестать думать о том, какой ледяной была ее кожа всего несколько часов назад. О том, как ее тело не сопротивлялось мне, как должно было, когда я кутал ее в свою толстовку, когда прижимал к себе так близко, как только смел. На работе я и раньше видел, как все летит к чертям, пропадало снаряжение, уносило отбойным течением, ломались кости, даже паникующих дайверов парочку припомню, но такого страха, как сегодня, я не испытывал никогда. Даже близко.

Я видел, как ее затянуло в течение возле кораллов. Заметил тот самый момент, когда ее понесло слишком быстро и слишком далеко. Я чуть было не бросился за ней сразу же, но сдержался. Потому что Корали Тейлор чертовски способная, и за то время, что я ее знаю, я усвоил одно: она всегда бьется до последнего, чтобы решить свои проблемы самой. Поэтому я доверился ей. Я просто наблюдал. И она действительно справлялась — точные гребки, резкие повороты, техника такая, что любой дайв-мастер уважительно кивнул бы.

А потом рванул редукционный клапан.

И в то же мгновение она пошла ко дну. Пузыри воздуха спиралью взмыли вверх, а она двинулась в противоположную сторону — вниз, вниз, стремительно — и я отключил голову. Просто рванул с места. Никаких размышлений, никакой логики, никакого инстинкта самосохранения. Только чистый рефлекс.

Я пихал свой регулятор ей в рот. Снова и снова. Выигрывал для нее секунды, потом еще. Легкие горели, ноги почти отказывали, но я не останавливался, даже когда она улыбнулась мне той сонной, почти умиротворенной улыбкой, которая означала, что ее сознание уплывает туда, откуда не возвращаются.