И все же.

Моим первым питомцем в детстве был крошечный упрямый краб по имени Балянус. Он сбежал в тот же день, когда я его нашла, на прощание цапнул меня за большой палец и уковылял обратно в отливную лужу. Мне нравится думать, что у него все сложилось хорошо.

Оглядываясь назад, я понимаю, что Балянус преподал мне урок, который я усвоила гораздо позже: нельзя удержать то, что тебе никогда не принадлежало, а любовь может ранить, даже если она лишь слегка задела ноготь.

Беда в том, что мудрость приходит не спеша, а чувства несутся во весь опор. Мой мозг соображал с задержкой в несколько лет, и смысл послания дошел до меня только после первого официального расставания. Нейробиологи со мной согласятся — сильные эмоции имеют дурную привычку выбрасывать исполнительные функции из окна с самого высокого этажа, а потом на всякий случай запирать его снаружи.

Это самое первое расставание случилось через пару лет, во время учебы в университете. Малкольм Харрингтон был, согласно любому словарю или тезаурусу, настоящим золотым мальчиком. С оценками у него все было в порядке, он отлично управлялся и с хоккейной клюшкой, и с бейсбольной битой — что некоторые могли бы включить в десятку самых привлекательных навыков, — и щелкал как орешки точные науки. Именно этим он и покорил мое сердце, хотя его яркая, фотогеничная улыбка и безразмерные худи тоже сыграли важную роль.

По какому-то, чистой воды, чуду Малкольм пригласил меня на свидание на первом курсе Далхаузи. Я сделала обязательный поворот на триста шестдесят градусов, чтобы убедиться, что это не та дурацкая ситуация, когда кто-то машет, ты машешь в ответ, а потом оказывается, что сзади стояли его друзья. Но нет, Малкольм говорил именно со мной.

Поначалу все было прекрасно. Наши семьи находились в совершенно разных налоговых категориях, но он никогда не отказывался бродить со мной по пляжу в поисках морского стекла, а поскольку он тоже был первокурсником, мы объединялись для совместных проектов чаще, чем это было полезно для моего кровяного давления. Одно это говорит о том, как сильно я влипла. Возможно, где-то в параллельной вселенной я и принадлежу к тому типу людей, которые расцветают при командной работе. Но на этой планете я из тех, кто стискивает зубы каждый раз, когда кто-то предлагает «разделить обязанности и завоевать мир».

Прошло пару месяцев, и я уже начала думать, что прилично разбираюсь в отношениях, но я ведь не просто так встретила когда-то Балянуса, и его предупреждение вернулось ко мне, попав точно в цель.

Для нашего первого симпозиума мы с Малкольмом объединились, чтобы представить исследование Восточного побережья о том, как заросли фукуса смягчают температуру в отливных лужах после штормов и влияют на поведение беспозвоночных. Отличные идеи редко остаются незамеченными, но вот об одной вещи часто забывают — о женщине-соавторе. К середине выходных его осторожное «мы» плавно превратилось в непринужденное «я», а «мисс Тейлор» стала просто «этой девчонкой». Хотелось бы мне, чтобы это было шуткой, но, к сожалению, это не так.

Он собирал похлопывания по плечу и аккуратную стопку писем от потенциальных наставников, в то время как я довольствовалась вежливыми одобрениями и академическим аналогом блестящей золотой звездочки за выполненное домашнее задание. Именно тогда я поняла, что женщине в науке нужно быть вдвое более подготовленной, ждать в три раза терпеливее и в пять раз сильнее подавлять желание ударить человека по шее, когда он выдает твою работу за свою.

Еще я поняла, что Малкольм ничем не лучше Балянуса — даже хуже, если учесть, что у него не было хотя бы классного экзоскелета.

С тех пор моя лобная доля наконец-то заработала, и я установила для себя несколько внутренних правил, чтобы пережить эту карьеру без очередных недель валяния на диване с соленым карамельным попкорном и слез, от которых опухает лицо из-за парня, который меня не стоил.

Правила просты. Если кто-то начинает перетягивать на себя внимание, предназначенное для моей работы, он отправляется на задний план — тихо и решительно, — чтобы я могла пройти весь путь, на который способна. И я поддерживаю женщин в точных науках на каждом шагу. Раньше я принимала недооцененность за оскорбление, теперь же считаю ее прикрытием — тактическим преимуществом, которое дает время создать нечто неоспоримое. Есть свой маленький бунт в том, чтобы занимать место в аудиториях, которые никогда не проектировались для тебя, и я намерена продолжать.

Именно поэтому я здесь, великолепно свободная от Малкольма, занимаю положенный мне прямоугольник лабораторного стола и разбираю записи, прежде чем подойти к синекольчатому осьминогу. Технически он не мой, но у нас есть взаимопонимание. Мы все еще на стадии знакомства, но стоит мне приблизиться с контейнером лего, как его зрачки сужаются, кожа покрывается любопытными пятнами, а одно щупальце вытягивается к поверхности — весьма узнаваемая поза ученого в ожидании интеллектуальной нагрузки. Могла ли я когда-нибудь представить, что буду устраивать игры с осьминогом? Зря вы так, я именно это себе и представляла.

Осьминоги способны узнавать людей зрением, по осязанию и химическому следу, который мы за собой оставляем. Я не утверждаю, что он знает меня после четырех визитов, но он совершенно точно узнает коробку с головоломками и игрушки. Словно в подтверждение, он вытягивает еще два щупальца и начинает складывать детальки с сосредоточенностью крошечного инженера.

— Надо же, как у тебя получается. На следующей неделе принесу набор с Бэтменом, — говорю я, бросая в аквариум еще несколько блоков.

— Надо придумать тебе имя. Может, Деймон? Синекольчатый осьминог — Деймон. Нет? Ладно. Я ухожу.

Дверь лаборатории распахивается, и комнату прорезает четкое «привет?».

Входит женщина, которая вполне могла бы пройти кастинг на роль Меган Фокс образца две тысячи седьмого года: длинные ноги, черный топ-труба, темные волосы, прямые как линейка и такие глянцевые, что в них отражаются люминесцентные лампы, на запястьях и в ушах поблескивают серебряные украшения. Ее лицо — произведение искусства, которое хочется изучать. Она потрясающе красива той самой женственной, пугающей красотой, которая только существует. Она осматривает комнату, на что уходит всего секунда, — здесь только я, осьминог и гудящий в углу аквариум с моллюсками.

— Привет. Ты не видела Х? Холдена? Холдена Уилкса?

Мой пульс делает предательский толчок. Мне не хочется разбираться в причинах.

— Не видела со вчерашнего дня, извини.

— А с кем ты разговаривала? Мне показалось, я слышала голоса.

Я потираю шею сзади и киваю на аквариум. Деймон замирает на полуслове своего лего-строительства, его хроматофоры успокаиваются.

— Только с ним.

— С осьминогом?

— С осьминогом.

Она обдумывает это, затем отступает на шаг, окидывая меня тем же холодным и оценивающим взглядом, каким только что осмотрела комнату.

— Понятно, — говорит она и присаживается на табурет. Набирает номер и кладет телефон на лабораторный стол.

— Да? — раздается голос, который я теперь узнала бы даже сквозь ураган, хотя сейчас его глушит ветер и посторонний шум в динамике.

— Холден, — произносит она с легким раздражением, — я ищу тебя повсюду. Даже пришла в твою дурацкую лабораторию.

— Саммер? Что? — недоумевает он. Я отворачиваюсь обратно к Деймону, потому что моя работа — развивать его интеллект, а не подслушивать чужие разговоры. К тому же он сейчас явно строит нечто такое, что затмит лучшие шедевры из моего личного опыта с лего.

— Да, это Саммер, глупый. Я подумала, мы могли бы где-нибудь посидеть. Я соскучилась.

Укол, который я чувствую в груди, — это абсолютно точно не ревность. Наверняка просто безобидный сбой в работе сердца из-за влажности и нехватки калия, которую я позже восполню бананом. У меня нет никаких причин ревновать. Разве что мне хотелось бы иметь лишних пять сантиметров роста, хоть каплю ее непринужденного изящества и возможность «посидеть где-нибудь» по первому желанию. Не с Холденом, разумеется. Уж точно не с ним.