— Ты не просто кто-то.

Это последнее, что я слышу перед тем, как мир вокруг исчезает.

В научных исследованиях мы много говорим о границах. О линиях, которые нельзя переступать. Но штука в том, что эти линии редко остаются неизменными. Достаточно сильного течения или небольшого скачка температуры, и то, что еще вчера казалось безопасным, далеким и сугубо академическим... вдруг перестает им быть.

Сколько бы мой куратор ни планировал все последние месяцы, обучая нас справляться с трудностями на местах и непредсказуемыми ситуациями, я уверена: он точно не учел, что одной из таких трудностей станет его собственная студентка.

И если забыть про тот случай с погружением, я не думаю, что создавала проблемы в экспедиции. Скорее наоборот: я замечала это — мимолетное одобрение в его глазах, когда я заканчивала работу до того, как он попросит, или когда данные раз за разом подтверждали гипотезу, словно сам океан был на нашей стороне.

Но с тех пор как под водой я едва не лишилась легких, он стал... чуть более бдительным.

Доктор Кимберт присоединилась к нам на следующий день после аварии — то есть два дня назад, — и с тех пор мы погружались по меньшей мере трижды. Тихо, в стороне от остальных, Холден отвел меня поговорить и спросил, комфортно ли мне по-прежнему нырять. Не начали ли всплывать признаки травмы. Не похоже было, что он пытается отстранить меня от погружений, — скорее проверял, не лезу ли я в воду только ради того, чтобы что-то доказать.

Я ответила честно. Чтобы удержать меня подальше от океана, потребуется нечто большее, чем поломка снаряжения. Особенно теперь, когда мы работаем на рифах, а головоногие попадаются чуть ли не пачками.

И он разрешил мне заниматься своим делом. Он всегда рядом — проверяет мое снаряжение перед каждым погружением, иногда перепроверяет и у всех остальных, — но над душой не стоит. Стоит сказать, что я справлюсь, и он отступает. А когда я ухожу в работу с головой, выискивая что-то многообещающее — например, взаимосвязь, которую я отслеживаю в темпах роста кораллов, — он тихонько дает мне пространство, стараясь не вмешиваться.

Это едва заметно, но я вижу. Я замечаю его.

И это... трогательно. Больше, чем мне хотелось бы признать.

Не знаю, намеренно ли он отдаляется, боясь перешагнуть черту, или просто так справляется с тревогой. В любом случае я благодарна ему за то, что он никогда не принимает решения за меня. Ни после отказа снаряжения. Ни после всего остального.

Доктор Кимберт не поднимала тему того несчастного случая, и хотя она редко ныряет с нами — предпочитает оставаться на лодке или в лагере, — я начала ловить во взгляде тот же тихий проблеск одобрения, к которому привыкла у Холдена. Она щедро сыпала похвалами, просила подробно описать мой рабочий процесс и отмечала, когда я быстро меняла тактику или адаптировалась на месте. Когда что-то шло не так — а это случалось, — она наблюдала за моей реакцией.

Она знает о том, что произошло на Короне. У меня было искушение попросить Холдена не говорить ей, но это не понадобилось. Ее беспокоило только мое самочувствие, но никак не профессионализм.

А тот ассистент, который отправил меня на глубину с неисправным снаряжением? С тех пор я его не видела.

Какая-то часть меня хотела поговорить с ним — заверить, что это не совсем его вина. Или хотя бы сказать, что со мной все в порядке. Формально виноват был он, но мне следовало провериться самой. Я ведь прекрасно это знаю. Любой дайвер знает.

Но стоило мне лишь однажды упомянуть его при Холдене — просто бросить фразу вскользь, — и этого хватило. По его взгляду стало ясно: больше я этого парня не увижу.

И вот теперь до конца поездки осталось всего два дня.

Несмотря на все происшествия — или, возможно, благодаря им, — это время стало лучшим в моей жизни. Работа, усталость, солнечные ожоги, которые саднят под гидрокостюмом, — все это часть одного целого. А Галапагосы? Они не просто красивы. Они первозданны. Почти священны. Никакая научная отстраненность или объективность не подготовят к тому, как эти острова врезаются в память, немного меняя тебя изнутри.

В университете тебя учат стойкости, умению пробиваться. Учат сдавать работу в срок сквозь слезы, оформлять свои страдания двенадцатым шрифтом Times New Roman. Но работа в полевых условиях, жизнь здесь — это совсем другое. Она учит помнить. О том, что было до, и о том, что может быть после. О том, что как бы ты ни старалась, некоторые вещи тебе неподвластны, а другие — даны тебе, чтобы нести их и оберегать.

Мимо меня проплывает каракатица, ее плавники колышутся, точно шелк на замедленном ветру. Я замираю, наблюдая, как переливаются ее хроматофоры. Она не знает меня и не вспомнит, но я запомню ее. Эти короткие встречи, эти общие секунды в пространстве... именно ради этого я вообще пошла в науку. Я слегка машу ей рукой и отталкиваюсь, уходя к поверхности.

Стоит моей голове показаться над водой, как с лодки доносятся радостные крики.

— Поздравляю! — кричит доктор Кимберт, сложив ладони рупором. — Это было ваше последнее официальное погружение от университета. Потрясающая работа, вы все молодцы.

Я подплываю к борту, хватаюсь за протянутую руку Матео и выбираюсь на палубу. С меня еще течет вода, когда рядом возникает Холден — молчаливый, собранный. Он помогает расстегнуть снаряжение и убрать его к остальному. Его пальцы задерживаются на ремешке у моего плеча всего на секунду дольше, чем нужно... но, возможно, мне показалось. Я уже ни в чем не уверена.

Доктор Кимберт снова выходит вперед, прижимая планшет к боку.

— В награду за ваш тяжелый неоплачиваемый труд завтра мы отправимся к гигантским черепахам, — несколько человек кричат еще громче. — И, — добавляет она, — хотя изначально я планировала, что сегодня после обеда вы займетесь проверкой данных, мистер Уилкс, — она бросает взгляд в его сторону, — убедил меня дать вам отдохнуть. Учитывая, э-э, тяжелые последние дни.

Все поворачиваются к Холдену с таким видом, словно у того выросла вторая голова.

Он даже не поднимает глаз от укладки снаряжения. Лишь жмет плечами и бросает:

— Только не говорите потом, что я никогда ничего для вас не делаю.

Это вызывает общий смех, и сама доктор Кимберт тоже улыбается.

Я рискую взглянуть в его сторону и обнаруживаю, что он уже смотрит на меня.

Я не позволяю себе задерживать взгляд достаточно долго, чтобы прочесть его выражение. Так проще. Правильнее. Когда я проснулась наутро после того случая, то наполовину ожидала, что он снова ушел, как уходил почти каждое утро с тех пор, как мы сюда приехали. Вечно выскальзывал за дверь еще до того, как я зашевелюсь, вечно крался тенью вслед за солнцем.

Но нет. Он был там.

Все так же сидел на полу возле койки, как и тогда, когда я закрыла глаза. Только теперь за спиной у него была зажата подушка, а на колени кое-как наброшено одеяло. Его голова по-прежнему покоилась близко к моей, у самого каркаса кровати. Одна рука лежала на груди, другая — опасно, до боли близко — рядом с моей рукой. Словно последняя поза человека, который отчаянно пытался не уснуть, но проиграл.

При этом зрелище у меня перехватило дыхание.

Я надеялась, что он не спал так всю ночь. Надеялась, что ему не больно из-за меня. И именно тогда я совершила первую ошибку из многих: я к нему прикоснулась.

Я провела пальцами по его волосам.

Это не было спланировано. Импульсивно, нежно — все то, что мне хотелось сделать уже много дней. Может, даже недель. Волосы у него были густые, нагретые солнцем и слегка жесткие от соли и ветра. Я позволила себе улыбнуться — всего на секунду — тому, каким умиротворенным он выглядел. Словно это было единственное состояние, в котором я могла увидеть его беззащитным. Словно сон разгладил его черты, сменив привычную суровую дисциплину на покой.

Но тут он открыл глаза. И хотя я готова была поклясться — поклясться! — что он слегка подался навстречу моей ладони, последовавшее за этим хмурое выражение лица полоснуло как пощечина.