К моим щекам приливает жар, и дело тут вовсе не во влажном воздухе.

— Но, — добавляет она, и вот оно — то самое неизбежное «но», которое всегда меняет расстановку сил. — В нашей сфере то, как тебя воспринимают, порой значит не меньше, чем твои результаты. А иногда и больше.

Я смотрю на нее, не совсем понимая, к чему она клонит, но по тому, как напряглась ее челюсть, становится ясно: сейчас мне все объяснят.

— Мы не можем позволить себе быть легкомысленными. Или импульсивными. Или даже просто слишком заметными, понимаешь? Существует определенный образ, в котором окружающим комфортно нас видеть, и мы обязаны ему соответствовать. Мы должны быть проницательными, но вежливыми, целеустремленными, но не агрессивными, блестящими, но ни в коем случае не самоуверенными.

Она смотрит мне прямо в глаза с пугающим спокойствием.

— Людям вроде меня… нам пришлось усвоить это очень рано. Если возникнет хотя бы тень сомнения — насчет наших решений, наших личных связей, наших мотивов, — этого будет достаточно, чтобы перед тобой закрылись двери, о существовании которых ты даже не подозревала.

В ее голосе нет злости. Нет осуждения. Напротив, она звучит почти… смиренно.

— Это престижная возможность, Корали. И ты ее заслужила. Но репутация решает все. И правда в том, что женщины в науке не могут быть просто учеными. Мы должны быть удобными. Безупречными. Вне подозрений. Всегда.

Мне хочется что-то возразить. Хочется спросить, почему мы до сих пор играем по этим правилам. Почему мы должны продолжать улыбаться, загоняя себя в рамки идеала, который изначально создавался не для нас. Но я просто киваю.

— Я понимаю, — говорю я.

Она одобряюще, едва заметно улыбается и поворачивается к терминалу. Я иду следом, хотя на сердце ложится тяжелый груз. Что-то тихое и надломленное.

Ведь она искренне давала совет. Пыталась защитить. И от этого только паршивее.

Старейшее уравнение: женщина + талант ≠ достаточно. Всегда найдется то, что нужно вычесть.

И где-то в глубине души я задаюсь вопросом: если я и дальше буду идти по той линии, которую она только что провела, сколько еще себя мне придется отсечь, чтобы удержать это равновесие?

Чем дальше я отдаляюсь от всего, что знала всегда, тем отчетливее понимаю, насколько поверхностными были эти знания.

Все началось, когда я сменила сырой, пропитанный солью воздух восточного побережья Канады — привычную прохладу тумана, расползающегося по гаваням, — на залитые солнцем берега Оаху. Я попрощалась с рыбаками, которые первыми рассказали мне о головоногих: не по учебникам или полевым определителям, а через свое вечное раздражение и обрывки баек. Они злились на чужие хитрые проделки — на то, как осьминоги проскальзывали сквозь металлические прутья, воруя наживку и крабов, — но даже в их ругательствах сквозил затаенный трепет. Они знали океан как свои пять пальцев, но далеко не всегда любили то, что он в себе таит.

Мне казалось, я разбираюсь в этих существах, понимаю науку, которой так отчаянно стремилась посвятить жизнь. Но приезд сюда развеял эту иллюзию. Все, что я считала незыблемым, — повадки, поведение, даже прописные истины, — начало меняться, преломляясь в более теплых водах, при более глубоких погружениях и неожиданных встречах. Знание — вещь переменчивая. Оно растягивается и гнется, меняет форму под давлением или от простой близости.

Оказывается, привычка способна ослеплять. Порой нужно оставить все знакомое, все уютное, чтобы понимание наконец-то началось.

И хотя двадцатичасовые перелеты до Маноа отлично помогали увеличить дистанцию между той, кем я была, и той, кем становлюсь, настоящий маркер перемен ждал меня этим утром, когда я вернулась в лабораторию после исследовательской поездки на Галапагосы.

Вчера мы отлично посидели с девчонками и Каем — вечерка выдалась что надо, и под нажимом компании, ну и, возможно, из-за лишнего бокала гуавового сидра я проболталась. Про Холдена. Про поцелуй. Про тот разговор, который все еще висит между нами в воздухе, дожидаясь своего часа.

Но сегодня утром я была не готова обо всем этом думать. Я просто хотела навестить Деймона.

После почти двух недель в ветклинике он, по моим расчетам, должен был уже вернуться — надеюсь, такой же раздражительный и надутый, каким умеет быть только он. Мне не хватало мерцания его хроматофоров, едва заметного движения любопытства, стоило мне войти. Мне не хватало того, как он напоминал: животные могут быть умными, сложными, и их просто невозможно не очеловечивать.

Поэтому я направилась прямиком туда. В самый конец лаборатории, мимо столов и уткнувшихся в работу студентов, корпевших над своими курсовыми проектами. Но стоило мне увидеть аквариумы, как я замедлила шаг.

Резервуар с моллюсками был полон, вода в нем тихо гудела под ровный шум фильтра. А вот у Деймона — нет. Крышка была плотно запечатана, но внутри — пустота. Никаких ПВХ-трубок. Ни гравия. Ни маленькой башни из Лего, которая вечно стояла полуразрушенной. Только голый, высушенный каркас там, где он жил.

Никто не знал, что с ним случилось. Никто не видел, как его привозили.

Именно поэтому я даже не раздумывала. Развернулась и пошла прямиком к кабинету Тео. Он помогал мне оформлять документы на перевозку, он был рядом, когда ветеринар забирал Деймона, если кто и знает, где он, так это Тео.

Подойдя к двери, я слышу слабую музыку, ленивые переборы гитары, тихий вокал и стучу прежде, чем успеваю себя отговорить. В этот момент я улавливаю еще один голос. Не Тео.

Оба голоса обрываются, стоит мне постучать. На секунду повисает полная тишина. Затем к двери направляются быстрые, уверенные шаги, и она распахивается.

Тео застывает в дверях — высокий, разнеженный солнцем, его светлые кудри чуть влажные, будто он только что вернулся с пляжа. Стоит его взгляду упасть на меня, как его глаза округляются.

— Корали? — удивленно произносит он. Он заглядывает мне за спину, в коридор, словно я от кого-то убегаю. Затем его взгляд опускается на мои дрожащие руки. — Что произошло? Что случилось?

Я открываю рот, но не могу вымолвить ни слова. Он не ждет. Мягко, но уверенно перехватывает меня, затягивает внутрь кабинета и закрывает дверь, будто отгораживая от всего мира.

И тут меня прорывает.

— Ты был в лаборатории в последнее время? Я ходила к Деймону только что, а его там нет. Но прошло уже почти две недели, и я думала, что к этому времени… То есть ветеринар сказал… Я пыталась звонить в клинику и по номеру, который дал Холден, но никто не взял трубку, и… — я буквально задыхаюсь от нехватки воздуха. — И его аквариум не просто пустой, Тео. Они забрали все. Его игрушки, гравий, вообще все…

— Тише. Тише. Корали, дыши, — он крепко и надежно обнимает меня, я утыкаюсь щекой ему в грудь, и это останавливает мою мысленную лавину. Его футболка — мягкая, застиранная, от нее пахнет солнцезащитным кремом, цитрусами и едва уловимо кокосом.

Это должно утешать. И утешает. Но почему-то этого мало.

Его голос звучит тихо, осторожно.

— Я получил новости от ветеринара несколько дней назад. Мне следовало позвонить. Я просто… не знал, как тебе сказать, — он прижимает меня сильнее. — Мне так жаль.

Все мое тело каменеет, а затем начинает дрожать. Всхлипы вырываются сами собой — резкие, частые, и я ненавижу этот звук, нелепый и слишком громкий на фоне тихо поющей музыки. Ненавижу, что плачу так сильно. Из-за этого. Из-за того, что даже не успела попрощаться.

— Что случилось? — спрашиваю я, хотя не уверена, что хочу знать ответ.

— Старение, — мягко произносит он. — Ты же сама знаешь, как это устроено. Оптическая железа запустила процесс. А когда это происходит… — он не договаривает. В этом нет нужды.

Старение — это тихий финальный занавес, который природа опускает для осьминогов. Как только их оптическая железа — своего рода гормональный пульт управления — дает сигнал конца, процесс уже необратим. Медленное угасание. Исчезает аппетит. Отказывает координация. Их некогда изменчивые краски тускнеют. Это не болезнь в чистом виде. Это заложено в них изначально. Биологический обратный отсчет, настроенный так, чтобы они погибали вскоре после выведения потомства. Продуманно, изящно и глубоко несправедливо.