— Так, подруга, если мы прямо сейчас отсюда не свалим, я спущу все свои деньги на этом променаде.

Тео посмеивается, поглядывая на нее и на маленький пакетик в ее руках, которого еще пару минут назад точно не было. Я киваю, хотя в голове у меня все еще туман, а по телу до сих пор бежит ток от всего, что только что произошло, и не произошло.

А дальше все закрутилось слишком быстро. Короткие прощания, Тео спрашивает у Холдена, где тот припарковался — оказалось, в совершенно противоположной стороне от машины Аланы, и вот так просто наши пути расходятся. Все, что Холден собирался сказать, так и осталось недосказанным предложением, повисшим где-то в воздухе, откуда мне его не достать.

Он хотел мне что-то сказать. Я знаю это. И вся проблема в том, что я вообще чертовски хороша в познании вещей. Просто мастер. Но вот это томительное ожидание — это то самое место, где моя гордость обычно испускает дух. А это? Этот промежуточный хаос из двусмысленных взглядов, напряжения и оборванных фраз? Это же чистая, абсолютная неопределенность.

Мне бы хотелось хоть раз в жизни сделать так, как советуют: «найти покой и полностью отдаться ему». Но покой сейчас кажется непозволительной роскошью. И очевидно, что хоть в лаборатории, хоть за ее пределами, вселенная в ближайшее время подносить мне его на блюдечке не собирается.

В большинстве социальных экспериментов наступает момент — где-то между наблюдением и вмешательством, — когда понимаешь: черта, которую ты провела, больше не граница. Это так, рекомендация. Причем весьма размытая.

Ты убеждаешь себя, что по-прежнему объективна. Что данные важнее чувств. Что наука выше тебя, выше него, выше всего этого.

Но, как выясняется, даже самые контролируемые эксперименты идут прахом, когда объект начинает чувствовать. И вдруг ты уже не можешь понять, что видишь — причину или следствие. Стоит переменным сместиться, и чистого перезапуска уже не будет — остается лишь медленное осознание того, что ты уже перешагнула черту, за которой клялась только наблюдать.

После того дня с Холденом переменные чертовски изменились, и мои мысли зациклились на трех вещах: как там Деймон, что я буду есть в следующий раз и, чаще всего, что Холден собирался мне сказать. Ничего сложного, в общем-то. Просто три мысли, которые крутятся по идеальной траектории, образуя аккуратный ментальный тупик, из которого я никак не могу выбраться.

Чтобы хоть как-то справиться, я заперла себя в надежном, проверенном круговороте: лаборатория, где Деймон остается моим самым безопасным контактом, аудитория, где переменные в основном предсказуемы, и одиночество в комнате общежития, где нет неожиданных встреч, зрительных контактов и намеков на признания.

Вот о чем мне хотелось бы узнать заранее: если ты щелкаешь сложные академические задачки как орехи, это еще не значит, что ты способна разобраться с кашей в личной жизни. Скорее наоборот, это гарантирует провал. Чем ты умнее, тем сильнее веришь, что сможешь логически обосновать что угодно. Что если проявить достаточно наблюдательности и терпения, то обязательно придешь к какому-то выводу. Но иногда данные повреждены. А иногда весь массив данных — это ты сама. И ты не объективна. Ты даже не последовательна. Ты ходячая аномалия с такой погрешностью, в которой можно утонуть. Короче говоря, ненадежный ты свидетель, хуже некуда.

Поэтому, следуя принципу «контролируй то, что можешь», я отгородилась от всего, что контролю не поддается.

Плюс во всей этой добровольной изоляции от общества в том, что дела мои идут отлично. В плане учебы. Занятия кажутся до неприличия легкими. Я ловлю себя на том, что на лету схватываю материал, над которым раньше пришлось бы попотеть, и позволяю себе тихую, скромную гордость. Я не знаю, что думает обо мне Холден, что он хотел сказать в тот день и изменило бы это хоть что-то. Но я разбираюсь в морской биологии. Я разбираюсь в осьминогах. Я знаю Деймона, который наконец-то позволил мне провести несколько тестов, не устраивая бунт локального масштаба. Маленькие победы, верно?

Именно с таким решительным настроем я иду на лекцию доктора Кимберт. Предыдущие две отменили, заменив их записями прошлых семестров — оно и понятно, учитывая, что профессор по уши увязла в парламентских слушаниях, продвигая запрет на солнцезащитные кремы с вредными для рифов химикатами. Но сегодня никаких писем об отмене в последний момент мне на почту не пришло, и я просто счастлива. Два полных часа слушать ее, а может, даже краем глаза взглянуть на свежие данные по защите кораллов? Честное слово, для меня это уже отличный день.

Я занимаю свое привычное место во втором ряду, мысленно благодаря судьбу за леггинсы, которые защищают меня от жесткой, как наждачка, обивки стула, и за свитер, припрятанный в сумку, потому что здешний кондиционер явно ведет личную вендетту против каждого, кто оделся по тропической погоде за окном.

Студенты стекаются в аудиторию с тем вялотекущим хаосом, который бывает только на лекциях: кто-то смело пробирается вперед, кто-то жмется к галерке, присматривая пути к отступлению. Девушка, которую я смутно помню по лабораторной по теплоизоляции китового жира, садится через два стула от меня и устало, робко улыбается — глаза у нее покраснели, выдавая знакомый всем язык дедлайнов и недосыпа.

Я улыбаюсь в ответ, и в моем взгляде читается что-то вроде: «Понимаю тебя, подруга. Если хочешь, поплачем позже вместе у центрифуги». На секунду мне кажется, что она и правда читает мысли — ее улыбка становится шире, глаза вспыхивают, — но тут я замечаю, как ее взгляд перемещается куда-то мне за спину, провожая кого-то в проходе.

И тут до меня доходит, что дело вовсе не во мне. Вообще не во мне.

Конечно, я люблю доктора Кимберт не меньше любого другого ботана, но такая улыбка на лице девушки обычно не вызвана прорывом в защите кораллов. Куда вероятнее, что причина в двухметровом центре гравитации, который как раз шел к трибуне. Холден двигается с той неторопливой, слегка скучающей уверенностью человека, которого всегда зовут в компании, а не который сам напрашивается. На нем брюки карго цвета оливы и черный лонгслив вафельной вязки, из-под которого едва виднеется белая футболка. Кажется, стоит ему войти в помещение, как воздух меняется, словно все пространство вокруг подстраивается под него.

Он ставит ноутбук на маленький столик впереди, затем опирается на него, скрестив руки и ноги в знак полного безразличия к происходящему вокруг.

— Так, тише, пожалуйста, — произносит он, не повышая голоса, но в аудитории тут же воцаряется тишина.

С самого первого дня я поняла, что Холден — местная легенда. Из тех людей, о которых у каждого есть свое мнение. Слухи поползли быстро — о его завышенных требованиях, о его критике, граничащей с анатомическим разбором. Даже Майя с девчонками слышали о нем — а они скорее станут обсуждать средства для волос, чем научные журналы.

Но думать, что на этом легенда заканчивается? Вот тут я просчиталась. Первым звоночком должно было стать то, как доктор Кимберт представила его: не просто как своего ассистента, а как соавтора ее публикаций. Потом Саммер как бы между прочим обронила, что он отказался от полностью спонсируемой докторантуры, потому что лаборатории «не соответствовали его стандартам». И это при том, что он еще даже не защитил кандидатскую. С тех пор я то и дело слышала перешептывания: бакалавриат окончил досрочно, в Nature опубликовался в двадцать лет, и даже переписал протокол, которым теперь пользуется весь факультет.

Так что да. Если у него и была аллергия на тупость, то у него имелись все основания ее проявлять.

— Маргарет… доктор Кимберт занята законопроектом о кораллах, — произносит он, и то, как просто он называет ее по имени, до сих пор задевает во мне струны, в которых я пока не готова разбираться. — Так что сегодня вам придется набраться терпения со мной.

Быстрый взгляд по сторонам подсказывает, что общая реакция... далека от глубокого разочарования.