Но я его почти не слышу. Потому что между тем, что он хотел сказать на днях, тем, что я себе надумала, и всем тем, о чем мы оба промолчали — где-то в пустоте зависла совсем другая версия нас. Черновик, который так и не был написан.

И все же именно эта его версия, стоящая прямо передо мной со скрещенными руками и пронзительным взглядом, выбивает у меня почву из-под ног.

Недавно я пришла к довольно унизительному выводу: Холден мне нравится. И не так, как когда-то нравился Малькольм, или как чисто объективно привлекателен Тео. Нет. Тут все гораздо... непроизвольнее. На физиологическом, клеточном уровне. Стоит ему войти в комнату, и мой пульс вытворяет такое, чего делать явно не должен. Есть в нем что-то, что полностью отключает элементарную логику.

И даже его отстраненная, слегка раздраженная энергетика не спасает. А может, в ней-то как раз и вся проблема.

И ведь послушайте — я же пообещала себе, что в Маноа даже думать не стану о романах. Моя стипендия, мое будущее — они как-то не рассчитаны на то, чтобы выдерживать бремя влюбленностей. Особенно когда объект влюбленности очень даже занят. Холден встречается с Саммер. Точка. Никаких исключений, никаких нарушений правил просто потому, что мне так захотелось. Чужое разбитое сердце — слишком высокая цена за мое собственное.

Но и врать себе я больше не могу.

Я не могу делать вид, будто от его взгляда у меня не переворачивается все внутри, или будто его ум не разжигает во мне искру, которую я не чувствовала уже много лет. Не могу притворяться, будто воспоминания о его прикосновениях не ломают мне фазы сна каждую чертову ночь.

Поэтому я пришла к следующему: Холден есть и всегда будет именно тем, что он изучает. Грозовым фронтом. Чем-то мощным, точным и мимолетным. Каждый раз, проносясь мимо, он сбивает мой график, мой пульс и весь мой привычный ход мыслей. Вот только штормы не подстраиваются под то, что они разрушают.

Так что да, я до боли отчетливо осознаю весь этот физиологический хаос, который запускает во мне Холден — когнитивный диссонанс, потерю дара речи и крайне некстати учащенное сердцебиение. Но я чертовски устала от этого вечного недопонимания. Не только между нами, но и того, что крутится в моей собственной голове, превращая логику в белый шум.

На этом я провожу черту. Буду любоваться им с безопасного расстояния — признавая, что парень, занимающий сейчас место у доски, к несчастью, чертовски притягателен на химическом уровне. И никаких романтических гипотез. Никаких лишних привязанностей. Только контролируемый контакт с известной академической угрозой.

— ...Тейлор. Есть какие-то мысли на этот счет? — его голос раздается совсем близко, низкий и резкий, безжалостно возвращая меня на землю.

Я моргаю и снизу вверх смотрю на него, пока сердце пропускает удар. Он стоит всего в нескольких шагах, и я понятия не имею, как долго на него пялилась.

— О, эм, нет, — бормочу я. Щеки мгновенно вспыхивают, а девица, изучающая китов, прыскает со смеху у меня под ухом.

Он кивает и возвращается к доске, снова присаживаясь на край стола.

— Послушайте, — произносит он со вздохом, будто все это общение утомляет его еще до начала. — Я знаю, что у некоторых из вас могут быть вопросы по моей работе, исследованиям или чему-то еще. Спрашивайте сейчас — пока мы не начали.

Тут же поднимается целый лес рук — столько я не видела за весь семестр. Посыпались вопросы о его публикациях, полевых исследованиях и научных достижениях. Он отвечает четко и по делу, опуская лишь то, о чем сам не желает распространяться. Без запинок, без колебаний. С этой его невыносимой, безупречной ясностью.

Наконец он поднимается и подходит к маркерной доске. Берет маркер, привычным, точным движением крутит его между пальцев и начинает:

— Хотите знать, что помогло мне зайти так далеко? Я верю всего в две абсолютные истины, — говорит он. — Первая: все состоит из атомов. Вторая: человечество никогда не придет к полному единогласию ни в одном вопросе.

Он выводит слова аккуратным, узким почерком. Текст выглядит абсурдно ровным, и я ловлю себя на мысли: бывает ли у него вообще небрежный почерк? Позволено ли хоть чему-то в его жизни выходить из-под контроля?

— Все остальное, — продолжает он, — предмет переговоров. Включая то, как мы решаем проблемы на практике. Разногласия — это не препятствие. Это рабочий механизм.

Он снова обводит взглядом аудиторию, и на этот раз его глаза задерживаются на мне. Не так долго, чтобы это хоть что-то значило. Но достаточно, чтобы внутри все замерло от предвкушения.

— Более того, — добавляет он, — если вы замечаете, что согласны со всеми вокруг, значит, вы, скорее всего, задаете неправильные вопросы.

Просто прелесть. Срочно дайте ему роль Гринча. Надо же, только Холден способен преподнести радикальный нонконформизм как официальную политику факультета.

И все же я не могу отрицать, что меня это притягивает. Есть что-то в том, как работает его мозг — безжалостно, требовательно, всегда на два шага впереди, — из-за чего хочется идти за ним следом, просто чтобы увидеть, куда это приведет.

Даже если я совсем не уверена, что он готов подпустить кого-то близко, чтобы дать это узнать.

Остаток занятия он гоняет нас по худшим сценариям в полевых условиях — дайвер без сознания, отказ оборудования, лодку уносит течением. Каждая ситуация разворачивается как в замедленной съемке фильма-катастрофы, и он заставляет нас искать выход. Никаких догадок. Никаких гипотез без четкой логики. Это походило на спарринг с человеком, у которого каждое предложение звучит как защита диссертации — емко, хирургически точно, хрен оспоришь.

Это бесит.

А еще это, к несчастью, пожалуй, даже сексуально. Что кажется предательством как моих феминистских идеалов, так и моего пожизненного страха облажаться прилюдно и с уверенным видом.

— Я думаю, надо плыть за ними. Ну, в смысле, спасать, — говорит какой-то парень, когда доходит до следующего сценария: дайвер дезориентирован, теряет плавучесть, время на исходе.

Девушка через несколько рядов от меня подает голос:

— Если они в сознании и могут подать сигнал, нужно плыть за образцом. Сделать работу, а потом вернуться. Иначе погружение коту под хвост.

Кто-то бормочет:

— Жестко, блин.

Холден поворачивает голову в ее сторону.

— Считаешь, это правильный выбор?

Она уверенно кивает.

— Нас этому учили. Минимизировать общий ущерб. Потеря кораллов невосполнима. А травма, с которой можно справиться, не перевешивает долгосрочный экологический ущерб.

Он один раз медленно кивает.

— Это логика утилитаризма. Иногда она работает. Смотря в каком состоянии дайвер, какова ценность образца и на что способна команда.

Затем он делает шаг вперед, и его тон становится жестче.

— Но есть железное правило. Вы не рискуете собственной безопасностью. Не строите из себя героев. И никогда — слышите, никогда — не усугубляете кризис, переоценивая свои силы.

Он говорит негромко, но слова бьют точно в цель.

— Если вы потеряете связь и вас унесет течением, под угрозой окажутся уже две жизни. Если в процессе пострадает участок — это уже три катастрофы вместо одной. Оценили обстановку. Начали действовать. Но вы не должны стать следующим пунктом в сводке ЧП.

Кто-то поднимает руку.

— То есть... вы бы их бросили?

Холден выдерживает паузу. А затем отвечает, спокойно и отрезая все пути к спору:

— Если бы понимал, что не вытащу без риска для нас обоих? Да.

Эти слова падают как якорь.

И я ему верю.

Такой ответ кажется логичным для должностной инструкции. Рационально. Эффективно. Только так и выживают в безвыходных ситуациях. И все же — мне интересно. Тихо, иррационально, а что бы он сделал, будь этот дайвер не просто коллегой по команде?

Что если бы это был человек, которого он не может позволить себе потерять?

Лекция заканчивается, и аудитория пустеет медленными волнами — одни студенты все еще спорят об этике гипотетических катастроф, другие тянутся к Холдену с вопросами или просто ищут повод задержаться. Я, вопреки здравому смыслу, примыкаю ко вторым.