Я бросила поправлять людей примерно тогда же, когда поняла: шансы встретить человека, способного нормально грассировать и не звучать при этом как барахлящая газонокосилка… практически равны нулю.

И вот мы уже в пути.

Шоссе не то чтобы впечатляет — разве кусок бетона когда-нибудь вызывал у кого-то восторг?

Но горы? Горы — это совершенно другое дело. Массивные, древние, зеленые настолько, что начинаешь сомневаться, видела ли ты вообще зеленый цвет до этого дня. Они вырастают слева от меня и по мере движения становятся только выше и неправдоподобнее, будто пейзаж пытается кому-то что-то доказать.

Водитель вписывается в повороты с легкостью человека, который проделывал это тысячи раз. Я же в это время пытаюсь незаметно прильнуть лицом к стеклу: мой мозг словно завис, пытаясь обработать эту красоту в реальном времени, и никак не может догнать реальность. Мы проезжаем мимо автобусных остановок, позеленевших от окислившейся меди, и деревьев, которые цветут то белым, то желтым, то фиолетовым, и… стоп. Это что, куры?

Просто… гуляют сами по себе?

Я не успеваю ни подтвердить, ни опровергнуть свое наблюдение, потому что мы сворачиваем на Университетский проспект.

Высокие мраморные пилоны стоят словно скобки по обе стороны от въезда, а между ними сдержанными черными буквами высечено: ГАВАЙСКИЙ УНИВЕРСИТЕТ В МАНОА.

И вдруг к горлу подкатывает крайне неуместный комок. Не потому, что здесь красиво — хотя здесь красиво. И даже не потому, что все кажется сном, хотя это определенно так.

А потому, что я с поразительной отчетливостью осознаю: это именно то, ради чего я строила всю свою жизнь. Этот кампус, утопающий в цветущих деревьях у подножия, пожалуй, самых внушительных гор, что я видела, больше не просто картинка на доске визуализации.

Теперь я здесь.

Мне все еще страшно. Я все еще не в своей тарелке. И все еще не уверена, что куры мне не привиделись.

Но я здесь, несмотря ни на что.

Еще один поворот направо и мы уже стоим перед коричнево-бежевым зданием, наполовину скрытым деревьями, которые сплелись в таких тесных объятиях, словно их намертво сцепило липучкой еще до того, как ее изобрели. Мои сумки без лишних церемоний выгружают на тротуар, и вот теперь все взаправду.

Я благодарю водителя — моего первого официального проводника на Гавайях и по совместительству лучшего собеседника за весь день. Он кивает мне на прощание (из тех кивков, которые желают удачи без лишних слов) и уезжает прежде, чем я успеваю подвергнуть сомнению вообще все свои жизненные решения.

Я открываю в телефоне полученное на прошлой неделе письмо от жилищного отдела — то самое, с жизнерадостным заголовком «Добро пожаловать в твой новый дом!», будто это могло волшебным образом заглушить мой экзистенциальный ужас, — и направляюсь внутрь. Практически сразу меня накрывает отчетливое ощущение, что я, объективно говоря, по уши в дерьме.

Студенты в зеленых футболках толпятся в дверях, сидят на подлокотниках кресел и хохочут так, будто у них идет как минимум третий семестр, а не первый час пребывания здесь. Все выглядят бесяче освоившимися, словно им всем выдали инструкцию к этой жизни, которую я каким-то образом упустила.

Вы когда-нибудь пытались вести себя естественно, пока ваш синдром самозванца во всю глотку орет в голове морские шанти? Ощущения так себе.

Но я беру себя в руки и поднимаюсь по ступенькам к своей комнате; еще до того, как я подхожу к двери, из-за нее доносится глухой шум поп-музыки. Она звучит ярко, бодро и дико уверенно, а это пугает так, как умеет пугать только слащавый вокал.

Я стучу один раз — скорее по привычке, чем по необходимости — и толкаю дверь плечом. Комната оказывается компактной, практичной и залитой солнцем. Две односпальные кровати у длинной белой стены, общий письменный стол между ними, полки сверху и еще один небольшой столик у изножья дальней кровати. В самом конце ряд окон заливает все пространство теплым золотистым светом, открывая вид на кусочек кампуса в рамке из цветущих деревьев.

На ближней к двери кровати сидит виновница музыкального сопровождения. Она полулежит, скрестив ноги и покачивая головой в такт, но при моем появлении вскидывает глаза. Окидывает меня быстрым взглядом — с любопытством, без осуждения — и расплывается в такой искренней и теплой улыбке, что у меня сразу отлегает от сердца.

— Ты, должно быть, Тейлор, — произносит она тягучим, приятным голосом, спрыгивая с кровати и протягивая руку. — Я Майя.

Я жму ее руку, чувствуя, что у меня слегка влажные ладони — ну конечно, как же иначе.

— Вообще-то Корали, — поправляю я, стараясь не поморщиться. — Тейлор — это фамилия. Но да, привет. Хм… очень рада знакомству.

Майя кивает на кровать у окна.

— Пока мы не начали обустраиваться, сразу скажу: ненавидеть просыпаться от того, что солнце выжигает мне глаза, — это мое все. Так что, если ты не против, та койка твоя.

Я очень даже не против. Это вообще идеальный вариант — я люблю утреннее солнце. Я опускаю сумки на пол и снова смотрю на нее, теперь уже чуть лучше соображая. Ее каштановые волосы местами так искусно выгорели, что сразу видно: это не дорогое окрашивание, а результат жизни, проведенной на воздухе. Кожа у нее такого оттенка, который, как мне кажется, можно получить только благодаря генетике или если ты с рождения живешь у океана. Ну или все вместе.

— Терпеть не могу эту часть со знакомством, так что давай по-быстрому, — говорит Майя, листая что-то в телефоне, пока оттуда не начинает доноситься трек, подозрительно напоминающий раннюю Аврил Лавин. — Я два года учусь на MBA, средний балл у меня чисто символически проходной, я не храплю, но жую достаточно громко, чтобы пугать птиц. И еще у меня жесткое табу на уличную обувь в комнате.

Я опускаю взгляд. На мне все еще красуются кроссовки. Я скидываю их так быстро, что едва не растягиваю подколенное сухожилие.

— Ладно, э-э, — начинаю я, поправляя лямку сумки просто ради того, чтобы занять руки. — Я приехала на магистратуру по морской биологии. Процентов на девяносто уверена, что не храплю, хотя официальных рецензируемых исследований на этот счет никто не проводил. И я… критически бледная для гавайского солнца.

Она моргает раз. Другой. А затем разражается таким искренним, заливистым смехом, что он эхом отскакивает от шлакоблочных стен.

— О, ты мне нравишься. И ты права — выглядишь так, будто тебя распечатали в черно-белом принтере. Но это поправимо. Я так и знала, что в этом году мне подселят какую-нибудь удивленную девчонку с материка. Вот просто жопой чуяла. Я даже плейлист под это дело собрала.

Я выгибаю бровь.

— Плейлист?

— Ну, пунктик у меня такой, — отзывается она с видом человека, признающегося в навязчивой, но в общем-то милой причуде. — Каждое важное событие, мелкая неприятность или эмоциональный сдвиг — под все есть свой саундтрек. Завалила экзамен? Плейлист. Еду на автобусе к Норт-Шор? Плейлист. Осознала, что уже две недели трахаюсь с братом своего бывшего? Будь уверена, под это тоже есть плейлист. А теперь… — она тыкает в экран и разворачивает телефон ко мне, демонстрируя экран. — Плейлист «Корали». Самой интересно, каким он в итоге окажется.

Я тихонько смеюсь —от искреннего веселья и легкой паники. Нет, серьезно, что вообще можно добавить в плейлист, посвященный мне? Шум прибоя? Звуки того, как кто-то судорожно дышит в бумажный пакет в перерывах между дедлайнами по грантам?

Майя тем временем снова разваливается на кровати с таким видом, будто она лично изобрела концепт «насрать на чужое мнение». От нее веет легкой харизмой девчонки, которая в школе наверняка возглавляла феминистское общество, выиграла титул королевы бала и от всего этого принципиально отказалась. Она остра на язык, располагает к себе и умудряется носить джинсовые шорты без капли иронии.

Я в нее уже влюблена. И я ее до смерти боюсь. И я не уверена, что это два разных чувства.

Есть в ней что-то такое — в том, как легко она занимает пространство, оставаясь абсолютно собой в обычной майке и под грохот своего самоуверенного плейлиста, — от чего мне хочется то ли выпрямить спину, то ли залезть под кровать. Пока не разобралась.