Она говорила, что вся наша жизнь — это просто умение выбирать, на какие ситуации стоит тратить свою единственную безумную извилину. Я тогда посмеялась, ну еще бы. Но теперь мне кажется, она говорила на полном серьезе. Я могу потратить эту энергию на панику и накручивание себя, а могу — на то, чтобы с головой погрузиться в эту пугающую, но такую упоительную новизну.

В конце концов, сил на это уходит ровно столько же. Так почему бы не выбрать то, от чего чувствуешь себя по-настоящему живой?

Путешествия не просто расширяют кругозор — они буквально взрывают мозг. Пока от тебя не останется одно лишь чистое, ошарашенное любопытство. Потому что вот вам правда: невозможно не измениться, когда видишь место, которое прекрасно обходится без тебя. Прилив, который приходит и уходит, не замечая твоего присутствия. Берег, которому наплевать, приехал ты или уехал. Начинаешь понимать, что мир тебе не принадлежит — ты здесь только свидетель.

Именно это я и чувствую, когда схожу с катера после почти двух суток перелетов и паромов, которые понадобились нашей группе, чтобы добраться до Галапагосских островов. И поверьте, я сейчас на самом пике этого чистого, ошарашенного любопытства.

Сначала мы высадились на Сан-Кристобале, где быстро стало ясно, что настоящие хозяева тут — морские львы. Они оккупировали пляжи, пирсы, пустые автобусные остановки и даже ступеньки прибрежных кафе. Мы смотрели, как они плавают рядом с нашей лодкой, ловкие и совершенно беззаботные. Они проносились в воде, словно литые мускулы, гонялись за рыбой или играли друг с другом. Я уже успела немного влюбиться — сначала в этих животных, потом в прозрачность воды, а затем и в неожиданное осознание: я оказалась там, где у экологического баланса есть реальный шанс на победу.

Но это место — остров, который станет нашей базой на неделю, — вообще один из самых невероятных уголков планеты, где мне доводилось бывать. На Флореане живут меньше 150 человек, все остальное отдано дикой природе, и это заметно. Остров буквально кишит жизнью: от густой местной зелени, отвоевывающей каждый клочок земли, до молниеносных вспышек движения в глубине приливных островков. Вода здесь кажется почти нереальной — она глубже и ярче всего, что я видела на Гавайях, и меняет цвет от густого кобальтового до прозрачно-бирюзового в зависимости от солнца. Вдоль побережья тянутся зазубренные полосы базальтовой лавы — следы вулканического прошлого острова. Они создают резкий контраст между темными скалами, сверкающей водой, сочной зеленью деревьев и богатой железом красноватой землей под ногами.

Тема нашего исследования на этой неделе обманчиво проста: оценить восстановление и адаптацию кораллов на Галапагосах. После катастрофического Эль-Ниньо в девяностых годах, когда температура воды поднялась настолько, что обесцветила и уничтожила больше 95% местных кораллов, здешняя экосистема оказалась подорвана. Некоторые рифы восстанавливаются медленно и лишь островками. Другие так и остались мертвыми скелетами. И вопрос не только в том, что именно выжило, но и как, а главное — ради чего.

Наша задача — зафиксировать эти изменения. Какие виды кораллов держатся, на каких участках они успешно приживаются заново и, что еще важнее, какие физиологические или экологические механизмы адаптации появились там, где структура рифа была разрушена. В перспективе это поможет понять, пригодятся ли такие адаптивные черты для спасения рифов в других разрушенных экосистемах по всему миру.

Признаю, это не бог весть какое революционное исследование. Я почти уверена, что доктор Кимберт уже публиковала работы на эту тему, как и добрый десяток других ученых. Но мне кажется, суть вообще в другом. Эта поездка нужна не ради великих открытий, а ради погружения, полевой практики и бесценного опыта наблюдения за хрупкой, меняющейся системой.

Взять хотя бы Матео. Я разговаривала с ним от силы раза два, но знаю, что его диссертация посвящена кожной фотопротекции у акул — веществам, которые они вырабатывают для защиты от ультрафиолета. Воды вокруг Флореаны буквально кишат акулами. Могу представить, что для него эта поездка — как Диснейленд. Другой студент, чье имя я пока не запомнила, но честно постараюсь выучить за неделю, изучает состав морского дна, особенно процессы кальцификации в рифах после обесцвечивания. Донные участки вокруг Флореаны, полные окаменелых кораллов и обломков рифов, идеально подходят для его работы.

Так что, возможно, никто из нас не собирается совершать переворот в морской биологии. Скорее, наше путешествие похоже на научное паломничество: мы приехали туда, где жизнь балансирует между выживанием и гибелью, просто чтобы научиться видеть ее по-настоящему.

Минут за пятнадцать мы доходим от пристани до небольшого полевого лагеря, который на ближайшую неделю станет нашим домом. Здесь мило, правда — все такое простое и выгоревшее на солнце, что невольно напоминает мне о родине. Пять скромных деревянных домиков выстроились в ряд, рядом стоит большая открытая палатка с вывеской «Espacio Común», а чуть поодаль — два навеса поменьше с надписями «Enfermería» и «Equipo». Душевые и туалеты обустроены в шестом домике, в стороне от остальных. Никакой роскоши, но мы и не за гостиничным сервисом летели на Галапагосы.

Женщина, которая встречала нас еще на Сан-Кристобале, выходит перед группой. У нее яркая улыбка и певучий акцент, из-за которого язык кажется музыкой.

— Так, народ, — начинает она. — Мы с коллегой сейчас распределим вас по домикам. У вас будет время обустроиться до ужина.

Она опускает взгляд на планшет в руках и слегка хмурится.

— Но сначала… Тейлор здесь? Корали Тейлор?

Я поднимаю руку, и она жестом просит меня подойти, пока ее коллега начинает называть пары. Мы отходим на несколько шагов, и она виновато улыбается.

— Изначально мы планировали поселить вас одну, — говорит она. — В группе всего три девушки, и мы не хотели селить вас с мужчиной без вашего согласия. Но… в пятом домике на прошлой неделе прорвало водопровод. Там сейчас небезопасно, пока мы все не починим, а на это уйдет пара дней.

Я киваю. Ничего страшного. Но она продолжает.

— Так что у нас два варианта. Мы можем попросить вашего преподавателя поменяться местами с кем-то из парней, и тогда вы заселитесь к другому парню. Или… — она колеблется. — Вы могли бы пожить с мистером Уилксом. Его здесь все знают и очень уважают, конечно. Но только если вам будет абсолютно комфортно.

Она смотрит на меня тем самым особенным взглядом, каким женщины смотрят друг на друга, когда понимают, какую двусмысленную ситуацию приходится терпеть. Я знаю, что она пытается дать мне выбор. Но при любом раскладе кому-то придется потесниться.

Я кошусь на остальные домики. Эмма и Хлоя уже затаскивают внутрь свои сумки, их лица раскраснелись от солнца и азарта. Я не стану просить их разделиться, чтобы втиснуться третьей. Да и честно говоря, я не против парней из нашей группы. С большинством из них я общалась в лаборатории или в кампусе, к тому же внутри мы будем только ночевать.

Я уже собираюсь сказать, что мне без разницы — пусть все решит случай, — как вдруг рядом вырастает Холден.

— Все в порядке? — спрашивает он, переводя взгляд с меня на гида.

Женщина вводит его в курс дела. Слушая ее, он слегка сдвигает брови, затем коротко кивает и поворачивается к ней.

— Она может жить со мной, — говорит он. Без малейшего колебания. Фирменная лаконичная и спокойная уверенность Холдена.

Я хлопаю глазами. Мне хочется возразить. Правда хочется. Потому что если находиться рядом с Холденом целую неделю — это уже испытание на прочность, то делить с ним одну комнату? Это как записаться на продвинутый курс эмоционального мазохизма.

Но в то же время… он здесь, рядом. Надежный. Уважительный. Единственный человек, чье поведение я могу просчитать, по крайней мере в этих обстоятельствах. Он ни разу не переступил черту и, более того, предельно ясно дал понять, где проходят его собственные границы. Наука. Платоника. Профессионализм.