Словно подтверждая мои мысли, он мягко, но недвусмысленно напоминает, что ему пора работать. Я благодарю его и выхожу в коридор, держа в одной руке разбавленный кофе, а в другой — одолженные им фолианты.

В голове все еще гудит — и от его близости, и от того, как мысли наконец-то выстроились в четкую картину, — когда из-за поворота коридора доносится знакомый голос.

— Да знаю я, Джессика. Но он умный. Ну, типа, до жути умный. Так что я тоже действую с умом, ладно?

Мне не нужны были подтверждения, но длинные загорелые ноги на невозможных каблуках и собранные в тугой хвост черные волосы заставляют признать очевидное: это Саммер.

— Представляешь, он реально отказался от полностью спонсируемой докторантуры в MIT только потому, что модели их лаборатории не учитывали мелкомасштабную турбулентность. Или что-то в этом духе. Ну кто так делает? — Она смеется — звонко и резко, так что даже гиене стоило бы поучиться. — Это такое задротство, что почти бесит, но он горячий, так что пофиг.

Ее глаза сужаются в ту же секунду, как она замечает меня у двери Холдена.

— Мне пора. Чмоки, пока, — она сбрасывает звонок, упирает руку в бок и одаривает меня улыбкой, в которой сквозят одни лишь зубы и предупреждение. — Привет, рыбешка.

— Привет, — я взвешиваю три варианта: забиться обратно в кабинет Холдена, выпрыгнуть в окно или притвориться мертвой. Мы на первом этаже, так что окно технически соответствует технике безопасности. Вон тот придурок вытворял вещи и похуже, вообще без всяких мер предосторожности.

— Опять пришла к моему парню?

— Я... я вообще здесь впервые, — говорю я, и это чистая правда, которая сейчас звучит бесполезно. — На самом деле, я уже уходила.

— Да, уходила, — она улыбается, как Чеширский кот, и, не отводя от меня взгляда, делает шаг вперед.

Я отступаю, чтобы дать ей пройти, и в этот самый момент дверь распахивается, и на пороге появляется очень серьезный Холден.

— Ты с кем тут разгова... — Он осекается, когда его взгляд падает на Саммер.

Она проскальзывает между нами и кладет идеально ухоженную ладонь ему на грудь.

— Привет, малыш.

При этом ласковом прозвище его глаза вспыхивают, а затем переключаются на меня, выискивая... что именно? Я еще раз киваю на прощание и прибавляю шагу. Я не собираюсь оставаться и смотреть на живую демонстрацию чувств с моим ассистентом в главной роли.

По дороге к общежитию под ребрами что-то неприятно сжимается. Я списываю это на переизбыток информации за слишком короткое время: кабинет, идеи, книги, Саммер. Это абсолютно никак не связано с ее красивыми пальчиками на его подтянутой груди, потому что с какой стати меня должно это колыхать?

Добравшись до комнаты, я скидываю учебники, сумку и остатки своего достоинства в одну кучу на пол, после чего плюхаюсь на кровать. В комнате тихо и прохладно, центральный кондиционер мерно гудит, как метроном. На тумбочке лежит записка.

«Люблю тебя. Ты зараза, что не давала мне спать, но обещаю, что не буду притаскивать дохлых кальмаров в комнату».

Почерк Майи такой же забавный, как и ее записка. Я улыбаюсь, потому что она каким-то образом всегда оказывается именно тем, кто мне нужен, с самой первой минуты, как я прикатила сюда свой чемодан. Я позволяю этой мысли устроиться рядом с воодушевлением от моего обновленного плана диссертации, и вместе они вызывают у меня настоящую улыбку. Я обнимаю подушку, закрываю глаза и глубоко дышу, пока пульс не перестает напоминать ударную установку. А затем меня наконец-то настигает упущенный сон.

Мой психотерапевт как-то посоветовала мне: «Найди то, что приносит тебе покой, и полностью отдайся этому». Совет отличный, вот только я выбрала морскую биологию, а это все равно что добровольно подписаться на вечный стресс и нищенскую зарплату. Ладно, может, и не вечный, но на первых порах — точно.

Иногда я думаю, кем бы я стала, если бы не открыла для себя океан еще в детстве и не решила с такой уверенностью, какая редко встречается у взрослых: это мое. Вот то, вокруг чего будет вращаться вся моя жизнь.

Детство на Атлантике влияет на людей двояко: ты либо начинаешь так глубоко ненавидеть холод, соль и ветер, что сбегаешь куда-нибудь вглубь материка и больше не оглядываешься, либо у тебя в крови навечно поселяется этот солоноватый привкус. Я явно из вторых — каждый день рождения, каждые каникулы, любую свободную минуту мне нужно провести в воде или у воды.

Но если убрать слово «океан» и все, что с ним связано, что тогда останется?

Я умею готовить сносные тосты с сыром, но меня слишком легко отвлечь, так что на кухне мне нельзя доверять ничего острее ножа для масла. Я читаю постоянно, также как другие залипают в телефонах — запоем и абсолютно забивая на любое человеческое общение, — так что, возможно, из меня получился бы писатель. Вот только я понятия не имею, о чем бы писала, и уж тем более не представляю, какие закоулки моего мозга можно вообще выставлять на всеобщее обозрение. А дети? Я обожаю детей. То, как их сознание наклоняется под углом, чтобы увидеть вещи, которые мы сами давно разучились замечать. Наверное, я могла бы стать учительницей.

Вместо этого я выбрала науку. Бентосные сообщества, поведенческие аномалии и постоянная борьба за выживание при работе с видами, которые регулярно превосходят любые ожидания исследователей. И я не жалею об этом. Не особо.

Вчера, правда, я на полном серьезе подумывала бросить все и открыть фудтрак исключительно с тостами с сыром. Деймон наотрез отказался повторять то нейронное чудо, из-за которого две недели назад у меня случилась истерика в кабинете Холдена. Он вернулся к своим обычным движениям щупальцами, своему обычному поведению и своему обычному нежеланию работать на публику.

А это значит, что мой эксперимент зашел в тупик. Данные устарели. И покой снова остался лишь красивой теорией.

Вот так я и оказалась перед самой огромной тарелкой с завтраком, которую когда-либо видела в жизни. Я пытаюсь понять, какое именно из моих недавних жизненных решений привело меня сюда, пока Алана хохочет так надрывно, что у нее, кажется, сейчас разовьется совершенно новая группа мышц.

— Я не знала, что порция будет такой огромной, — говорю я, глядя на эту гору перед собой: жареный рис, болтунья, говяжья котлета и что-то очень похожее на подливку. Парень за стойкой назвал это классикой, сказал, что каждый обязан попробовать это хотя бы раз, и поскольку я, судя по всему, оставила последнюю работающую извилину где-то между выдачей багажа и парковкой, я согласилась.

— Я помогу тебе это съесть, — Алана уже тянется за телефоном. — Но это слишком круто. Прижми тарелку к голове.

Я выполняю просьбу, осторожно наклоняя блюдо, чтобы подливка не стекла, но при этом в кадр попал весь этот ужасающий масштаб. Эта штука, без преувеличения, размером с мое лицо.

Она делает снимок, поворачивает экран ко мне, и мы обе просто взрываемся от хохота. Не приличным, сдержанным смешком, а тем самым диким хохотом, из-за которого люди оборачиваются со своих мест. Из-за которого приходится прижимать ладонь ко рту, будто это хоть раз кому-то помогало.

И если честно? Мне плевать.

Провести день с Аланой кажется абсолютно правильным использованием той свободы воли, которую я зарабатывала последние двадцать с лишним лет. Спасибо большое.

В итоге эта гора еды оказывается безумно вкусной. Чтобы одолеть ее целиком, нам требуется усилие двух человек и незаметно расстегнутая пуговица на моих шортах, но у меня до сих пор не хватает слов, чтобы описать, как это было хорошо. Алана, блаженно пережевывая очередной кусок, кивает и сообщает, что это одно из любимых блюд Майи, и вполне заслуженно.

Мы расплачиваемся и идем к пляжу, лавируя в плотном потоке туристов. Найти свободное место на песке — задача почти невыполнимая. Вайкики прекрасен именно так, как обещают открытки, но никак не могут передать до конца: кристально чистая вода, пальмы, которые действительно покачиваются на ветру, линия горизонта, очерченная вулканическими хребтами и сувенирными лавками. Но здесь так, так многолюдно. Люди прилетают со всех континентов, чтобы посидеть именно там, где мы сейчас пытаемся примоститься, и как человек, проведший большую часть жизни под вечными тучами, я могу их понять. И все же это не облегчает поиски свободного клочка земли.