В горле встает ком.

— У тебя есть девушка. Весь мир у твоих ног. А я? — Я указываю на себя, словно я какая-то открытая рана. — После каждого нашего разговора я ухожу еще более разбитой, чем пришла. А ты... ты, кажется, вообще никогда не сомневаешься.

Он слегка приоткрывает рот. Холден Уилкс лишился дара речи — целых три секунды триумфа. Но шок быстро проходит, уступая место чему-то более холодному, темному, похожему на злость.

— Во-первых, — произносит он тихо, процеживая слова сквозь двадцать восемь сжатых зубов, — давай проясним одну вещь: у меня нет девушки.

Мне хочется напомнить ему про ухоженную ручку Саммер на его груди, про то, как она мурлычет его имя, будто он принадлежит ей со всеми потрохами. Но он не дает мне вставить и слова.

— Мы расстались больше года назад, — отрезает он. — Без понятия, почему она снова нарисовалась, но мне до нее нет никакого дела. И не было.

Какая-то часть меня хочет ему верить — боже, она верит, — и эта часть, пожалуй, слишком уж счастлива. Но как быть с остальным? С той мной, которая пыталась найти логику в его отстраненности, в его двусмысленных намеках? Эта часть просто не знает, куда девать его признание.

— Во-вторых, — он отталкивается от стола и сокращает расстояние между нами. — Тебе не стоит забивать голову мыслями или чувствами, которые, как тебе кажется, ты ко мне испытываешь. — Он тяжело сглатывает. — Или к любому другому куратору, раз уж на то пошло.

— Я... что?

— Ты сама сказала, — его голос повышается, не громко, но звучит резче, чем когда-либо. — Ты здесь ради учебы. Ради работы. Так работай. Сосредоточься. А чувства оставляй за дверью.

Его слова бьют наотмашь. Как будто я и так не промокла до нитки, как будто меня и без того не трясло изнутри.

— А как же те отливные бассейны возле твоего дома? — спрашиваю я, ведь он сам обещал меня туда отвезти, и я думала, это что-то значит.

Он молчит секунду, затем выдыхает и опускает взгляд.

— Мне не следовало этого предлагать, — тихо говорит он. — Что бы ты там себе ни придумала, пожалуйста, ради нас обоих, выброси это из головы.

— Мне не кажется, что я что-то чувствую, Холден. Я действительно чувствую. — Он закрывает глаза, когда я произношу его имя, словно ему больно слышать его из моих уст. — У меня нет для этого точного определения. Но глупо отрицать очевидное. А ты требуешь, чтобы я просто взяла и... щелкнула тумблером? Запихала это куда подальше и сделала вид, что ничего нет? А как же ты?

Голос предательски дрожит, и это бесит.

— Ты же гениален. Не просто умен, а нечто большее. Так ты всегда так поступаешь? С тем, что не хочешь чувствовать? Просто игнорируешь? Запираешь на замок и уходишь?

Его взгляд теперь прямой, испытующий. Не злой. Но и не мягкий.

— Все не так просто.

— Нет, — отзываюсь я, и сердце падает куда-то в бездну от этой тяжести, — все именно так просто. Ты сам сделал все простым.

Он проводит рукой по волосам, и я еще никогда не видела его таким беззащитным — таким близким к чему-то похожему на сожаление.

— Корали...

— Нет, — снова перебиваю я, делая шаг назад. Потому что если я этого не сделаю, то могу сболтнуть то, чего уже не вернуть. Или, что еще хуже, начну умолять его сказать слова, которые он уже твердо решил мне не отдавать. — Я пришла за ответами и получила их. Я... все неправильно поняла.

Непонимание похоже на квантовую суперпозицию: два смысла могут существовать одновременно, пока кто-то не понаблюдает за ними напрямую и не заставит их схлопнуться во что-то одно. Именно это мы сейчас и делаем. Но вопреки попыткам разобраться в ситуации, смыслов все равно остается два: тот, который он озвучивает вслух, и тот, о котором я, уверена, никогда не узнаю.

Вспыхнувшее молчание не кажется неловким. Оно тяжелое. Плотное от осознания того, чему так и не позволили случиться.

Он не пытается меня удержать.

Он не извиняется.

Он не дает мне даже малейшей зацепки.

И, пожалуй, это ранит сильнее всего.

Потому что я не врала ни в одном слове. Я пришла сюда насквозь промокшая, уязвимая и слишком честная, а он просто велел мне оставить все это снаружи. Как мокрый зонтик в коридоре.

Я медленно качаю головой.

— Можешь не переживать. Я сосредоточусь на главном. Буду учиться, делать свою работу и оставлять чувства за дверью. Как ты и сказал.

Его желваки ходят ходуном, будто он хочет добавить что-то еще, но он молчит. Я натянуто киваю.

— Спасибо, что прояснил ситуацию.

Разворачиваюсь, сжимаю пальцы в кулаки и выхожу из кабинета. Мокрые кроссовки противно скрипят по деревянному полу коридора. Если он и говорит что-то мне вслед, за закрывающейся дверью ничего не слышно.

Надо было закрыть эксперимент под названием «Холден» еще до его начала. Нельзя было давать ему мутировать, отращивать ноги и заползать туда, где обычно живет здравый смысл.

Но я шла сюда в надежде на ответы. Надеясь, что, может быть, я все это не придумала. Надеясь, что это хоть что-то значит. Надеясь на то самое революционное открытие.

Теперь я знаю наверняка.

Я действительно что-то чувствую. Что-то реальное, неудобное и необратимое. Я представляла себе два сценария развития событий. Но он ясно дал понять, что продолжения не будет. Бабочки в моем животе отжили свой срок, им так и не суждено было взлететь.

Он не хотел делать мне больно. Но ведь намерения не меняют результат, верно?

И эта боль, с которой я ухожу, — просто еще одно чувство, которое мне придется оставить позади.

Прямо за дверью его кабинета.

Если еще хоть одна сволочь скажет мне «будь благодарна», я запихаю креветок в вентиляцию ее машины. Серьезно. Представляете, сколько времени придется выводить этот запах? Вот пусть посидят в этом ароматном аду и посмотрят, как быстро испарится их желание пичкать всех подряд своей благодарностью.

Я все понимаю — считается, что благодарность это благородно. Мать всех добродетелей, как говорил Цицерон или кто-то там еще. Но я сильно сомневаюсь, что римскому философу когда-либо приходилось разгребать мои личные проблемы, и уж точно уверена, что он не делал этого при девяностопятипроцентной влажности.

И вообще, для справки: я благодарна. Искренне. Почти за все и всегда. На прошлой неделе я чуть не расплакалась из-за сэндвича. И это совсем не преувеличение — женщина в закусочной умудрилась так идеально поджарить хлеб и расплавить сыр, что я сказала ей спасибо раз пять, не меньше. Я из тех людей, кто пишет преподавателям благодарственные письма за отзывы, которые мне совсем не хотелось слышать.

Я благодарна за то, что нахожусь здесь, в университете, о котором раньше мечтала как о чем-то недосягаемом, словно он на Луне. Я благодарна за мозги в моей голове — они прошли долгий путь с тех пор, как были размером с горошину. И я благодарна людям, благодаря которым я не теряю связь с собой. Моим родителям, которые присылают мне с восточного побережья размытые, но такие теплые фотографии рассветов. Блайт, которая то появляется, то исчезает в моих входящих с советами, мемами и редкими экзистенциальными воплями. И моим друзьям — ну, они мое стихийное бедствие. Шумные, верные и именно такие, какие мне нужны.

Я даже благодарна за ту боль, которую Холден причинил мне в прошлом месяце, когда я в минутном порыве самосохранения прижала его к стенке в его кабинете. Потому что, как бы больно тогда ни было, все эти сомнения и надежды наконец прекратились. Он обозначил границы четко, остро, как осколок стекла, и с тех пор тянуться больше не к чему. И как ни странно, эта определенность принесла облегчение. В голове освободилось место для всего остального: учебы, лаборатории, диплома, друзей. Для жизни, проще говоря.

С тех пор он дважды пытался поговорить со мной об этом. Сказал, что жалеет о том, как все высказал. Сказал, что я должна поверить: это для моего же блага. Все это было произнесено в его фирменной манере — взвешенно, сдержанно, полунамеками. Будто он надеялся, что я расшифрую подтекст, который он не мог озвучить. На лице ни мускул не дрогнул, но глаза... глаза выдавали его с потрохами. Живые. Горящие. Но оба раза я ответила ему одно и то же: он прав, и мне жаль, что я поставила его в такое положение.