Она не перебивает. Просто проводит пальцами по корешкам книг, будто нащупывает там нечто гораздо более важное — возможно, надежду. Будущее, которое она сама никогда не позволяла себе даже вообразить.

— Знаете, Корали, — тихо говорит она. — У меня появилось предчувствие, что вы особенная, еще когда ваш куратор две недели подряд каждый день писал нам на почту, требуя, чтобы кто-нибудь взглянул на ваше независимое исследование.

Я удивленно моргаю. Я и понятия не имела, что она об этом знает.

— Нам постоянно приходят рекомендации, — добавляет она. — Большинство из них теряется в общей массе. Но ваш куратор... он был настойчив. И как оказалось, вы заслужили каждое его слово. До единого. И доказываете это каждый день.

Я открываю рот, чтобы ответить, но она поднимает руку, останавливая меня с тем самым мягким авторитетом, которым я всегда в ней восхищалась.

— Буду честна, — произносит она. — Мне тревожно. Не за ваш талант, а за то, какой груз может лечь на ваши плечи из-за этого выбора. Мне никогда не хватало смелости выйти за рамки, в которых меня учили выживать. Особенно когда личное начинало переплетаться с профессиональным. Но если кто и способен перекроить эту карту... — Она улыбается. — То это вы.

Слеза скатывается по щеке прежде, чем я успеваю ее остановить. Но я не вытираю ее. И не сжимаюсь.

Потому что, возможно, сила заключается не в отсутствии эмоций. Возможно, сила в том, чтобы позволить кому-то увидеть твои глубокие чувства и не извиняться за них.

И мне кажется, что сейчас она впервые видит это во мне.

Она принимает меня в проект с распростертыми объятиями, и я благодарю ее — за то, что выслушала, за то, что стала моим собеседником, или, по крайней мере, за то, что доверила мне самой справляться со штормами, которые могут встретиться на пути.

Затем я подписываю бумаги. Через четыре недели я официально присоединюсь к ее исследовательской группе. Вот так просто — ручка касается бумаги, давление превращается в потенциал.

Когда я щелкаю колпачком ручки и пододвигаю бланки обратно к ней, выражение ее лица меняется. На смену привычному академическому спокойствию приходит озорной блеск, и она откидывается на спинку кресла с улыбкой, которая делает ее моложе лет на десять.

— Мисс Тейлор, — произносит она с легкой, игривой интонацией. — Раз уж мы покончили с разговорами об исследованиях и научной серьезности... скажите мне, кто же тот мужчина, ради которого стоило устраивать весь этот переполох?

Я смеюсь, застигнутая врасплох такой прямотой.

— Мне к переполохам не привыкать, — отвечаю я.

Она приподнимает бровь, ничуть не поверив.

— В этом я не сомневаюсь. Но знаю, что вы не пришли бы сюда, вооружившись любовной трилогией, просто так. Так все-таки — чем же мистер Уилкс привлек внимание столь острого ума?

Я притворно ахаю, но это лишь игра. Больше нет нужды прятаться. Не в этом кабинете. Не после того, чем мы только что поделились. Не после того, как меня увидели настоящую и все равно выбрали.

— Он... — я запинаюсь, а затем улыбаюсь. — Ему никогда не нужно было, чтобы я была кем-то другим. Он принимал меня любой, на каждом этапе, когда я сама была к этому готова.

И это правда. Холден оставался рядом с каждой моей версией с самого моего приезда. С наивной девчонкой, которая все еще тосковала по Новой Шотландии, и со строптивой студенткой, оспаривавшей его критику. С вечно суетящейся, чересчур много думающей девушкой. С той, что без умолку болтала о головоногих и не могла смотреть в глаза собственному горю. С девчонкой, которая поцеловала его в пропитанном солью воздухе и пыталась не жалеть об этом. Он держался стойко, даже когда я сама не справлялась.

Возможно, я и была одним из тех штормов, которые он годами пытался изучить — изменчивым, сложным, не поддающимся точным измерениям.

Доктор Кимберт задумчиво кивает.

— Что ж, похоже, он достойный человек.

Я беру свою сумку-тоут, встаю с кресла и разглаживаю подол юбки. Обернувшись, я заговорщически подмигиваю ей.

— Вы выбрали отличного ассистента.

— Я догадалась об этом задолго до него самого, — отзывается она, и мы обе смеемся.

Я подхожу к двери, берусь за ручку, когда она снова окликает меня по имени и кивает на стопку из трех любовных романов на столе.

— Вы оставляете их здесь?

— Я доверяю их вам, — говорю я. — Они учебные.

Она брезгливо подцепляет один из них пальцами.

— И чему же они, интересно, учат?

Уже наполовину выйдя в коридор, я ухмыляюсь.

— Вы же сами заглядывались на полку с горячими романами об ученых, помните?

Она закатывает глаза, но уголки ее губ подергиваются.

— И какие же, гм, главы порекомендуете?

Я замираю в дверном проеме, расплываясь в широкой улыбке.

— Шестнадцатую. В первой книге. Считайте это... дополнительным материалом для чтения.

Она с тихим смехом качает головой, уже убирая первую книгу в верхний ящик стола.

Дверь за моей спиной с щелчком закрывается, и я ухожу, зная, что мне больше не нужно ни у кого просить разрешения.

Вселенная не всегда предупреждает заранее. Она не хлопает по плечу и не преподносит аккуратно сформулированную гипотезу. Иногда она просто подбрасывает тебе новую переменную — без предупреждения, нерешаемую — и говорит: «Удачи, ботанка».

К счастью, я на редкость хорошо научилась принимать новые переменные с распростертыми объятиями и вполне сносной улыбкой, словно мы с неопределенностью когда-то заключили мировое соглашение. Ведь, возможно, неопределенность — это не проблема, которую нужно решить. Может, это просто начало чего-то нового. Не отсутствие ответов, а шанс найти ответы получше. Совершенно новые.

И вообще, если гипотеза меняется в разгар исследования, это не провал. Это обычная наука.

Если она подтвердится — отлично. А если нет? Поздравляю, вы только что окунулись в упоительный хаос открытий. Какое совпадение, ведь именно так я бы описала и любовь, и работу в лаборатории: все запутанно, немного взрывоопасно, движимо любопытством и целиком зависит от веры в свой метод.

И там, и там ты постоянно проверяешь границы на прочность. Пересматриваешь выводы. Учишься понимать, когда стоит бросить вызов переменным, а когда — позволить им тебя удивить. Потому что в конечном счете сильнее всего тебя меняет не та работа, которая приносит чистые результаты. Иногда это то самое исследование, которое рушит твою первоначальную модель и заставляет построить что-то гораздо лучшее.

Я хожу взад и вперед по длинной сцене театра Кеннеди. Обычно здесь ставят пьесы и студенческие спектакли, но сегодня ее приспособили под научный доклад.

— Так что да, результаты указывают на то, что мы столкнулись с явлением, которое никогда прежде до конца не понимали, — говорю я и с усмешкой добавляю: — До сегодняшнего дня.

По залу прокатывается гул голосов — любопытствующих, скептических. Справедливо. Большинство головоногих в исследовании доктора Кимберт вели себя в строгом соответствии с ожиданиями. Но двое — всего двое — проявили нечто странное. Нечто такое, что я ласково окрестила «финт Деймона». И да, теперь вся команда зовет это только так.

Произошло вот что: у этих двух подопытных мы заметили внезапную, целенаправленную смену используемых щупалец. Щупальца, которые обычно служили для одной функции, ну, скажем, для передвижения, спонтанно брали на себя задачи мелкой моторики, для которых ранее тренировали совсем другие щупальца. И они не просто зеркально повторяли движения, а выполняли действие с ювелирной точностью. Как будто осьминог перенаправлял команду в режиме реального времени.

Оказалось, ротовые внутримышечные нервные стволы — ВНС — связывают не только соседние щупальца, но и те, что расположены через одно от них. Это значит, что конечности действуют не обособленно. Они встроены в более глубокую, быструю и адаптивную систему, чем мы представляли раньше. Деймон показал мне это еще несколько месяцев назад — он менял свои леговские руки на другие так легко, словно в этом не было ничего особенного. Он готовил меня, в своей хаотичной манере, к обнаружению сетевой нервной системы, которую я тогда даже не догадывалась искать.