Я заканчиваю доклад через полчаса, выставив все факты напоказ, чтобы каждый желающий мог в них поковыряться. В толпе мелькает немало понимающих улыбок — а мне самой срочно требуется новый дезодорант, если судить по взмокшим подмышкам. Мандраж перед первым профессиональным выступлением. Вполне простительно, я считаю.

Когда я спускаюсь по небольшой лестнице в левой части сцены, оставляя яркий свет прожекторов за спиной, меня встречает доктор Кимберт и незнакомая женщина — высокая, с короткими серебристыми кудрями и осанкой, которая прямо-таки заявляет: «Я точно знаю, кто я такая, и ты сейчас тоже это поймешь».

— Мисс Тейлор, познакомьтесь, это доктор Амандо, — говорит мой профессор теплым, горделивым тоном. — Она блестящий ученый-исследователь и, возможно, присоединится к нашей работе на объекте в ближайшие несколько недель, учитывая наши последние открытия. Жизель, это Корали — она пришла в мою команду пять недель назад.

Я протягиваю руку, и доктор Амандо берет ее обеими своими. Хватка у нее мягкая, но уверенная — ее личный вариант объятий.

— Очень приятно с вами познакомиться, — говорю я.

— Взаимно, — отвечает она. Ее взгляд перемещается на сцену. — Вы держались просто чудесно.

Я краснею. Потому что да, ладно, выступила я уверенно — если не считать пары мелких заминок и того факта, что при кураже я размахиваю руками как стюардесса при инструктаже. Но слышать такое от человека ее уровня — это просто... невероятно.

— Готова поспорить, натерпелись вы бед, работая под ее началом, — поддразнивает доктор Амандо, толкая доктора Кимберт локтем в бок.

— О, это уж точно, — со смехом отзываюсь я. — Ничто так быстро не сбивает спесь, как попытка произвести впечатление на полный зал морских биологов, в процессе которой ты путаешь виды морских звезд.

Это правда случилось. На второй неделе. И до сих пор приходит ко мне в кошмарах.

Они обе смеются — тем легким, непринужденным смехом, который бывает только между женщинами, достаточно долго пробывшими в окопах академической науки, чтобы знать: умение признавать свои ошибки — часть профессии. Мы болтаем еще пару минут, прежде чем их утягивает обратно в водоворот последокладного общения.

Я пользуюсь моментом, чтобы ускользнуть незамеченной.

Ну, или настолько незамеченной, насколько это вообще возможно, когда к тебе приковано все внимание человека по фамилии Уилкс.

Холден подпирает стену в глубине аудитории, его темная одежда и резкие черты лица позволяют ему буквально сливаться с тенями. Руки скрещены на груди, ноги скрещены в лодыжках — любому другому он показался бы неприступным. Но не мне. Больше не мне.

Серьезное выражение его лица сменяется лукавой улыбкой, едва я подхожу ближе. Он опускает руки и скользит ладонью мне на талию, согревая своим теплом, а затем целует в макушку.

— Сколько раз? — спрашиваю я, тая от его запаха — хвоя и дождь, тот самый упрямый аромат, происхождение которого он до сих пор отказывается объяснять. Когда на прошлой неделе я спросила, не разливает ли он его по флаконам с этикеткой «Одеколон Загадочного Мужчины», он лишь тихо хмыкнул и перевел тему.

— Три, — говорит он, подстраиваясь под мой шаг. Мы толкаем двойные двери и выходим наружу, где университетский городок залит ярким солнечным светом.

— Всего? — я расплываюсь в улыбке, разок подпрыгнув на месте. Я репетировала эту речь днями напролет, и все мы знаем, особенно Майя, которая со всей серьезностью отнеслась к роли официального критика, что у меня есть дурная привычка нервно смеяться на каждом латинском термине или сложном обороте. Видимо, отголоски старой травмы, когда меня дразнили за канадский акцент. Но три раза? По сравнению с семью на прошлой неделе это серьезный прогресс.

Тогда он улыбается мне — той самой улыбкой, от которой внизу живота разливается жар, а шаг едва заметно сбивается. Последние пять недель меня разрывало во все стороны: конец семестра, диплом, ставшие теперь обязательными уроки серфинга с Тео и девчонками, исследовательский проект доктора Кимберт. Но что оставалось неизменным? Холден. Он сделал именно то, что обещал — был рядом в каждый взлет и падение, стойко перенося все колкие замечания, которых было предостаточно. Он ждет меня после погружений. Пишет между парами. Появляется именно тогда, когда он мне нужен.

— Моя девочка чертовски умная, — говорит он, притягивая меня к себе за бедра и наклоняясь, пока мы не соприкасаемся носами. — Но над заключительной частью мы еще поработаем.

Я хихикаю, положив руки ему на грудь для равновесия — хотя в этом нет нужды. Я знаю, что он меня держит.

— У тебя настоящий талант превращать любое высказывание в экспертную оценку, — бормочу я, едва касаясь губами его губ.

Он ухмыляется.

— Это комплимент?

Я медленно качаю головой, задевая кудрями его челюсть.

— Ни капельки.

Его улыбка становится шире за мгновение до того, как он сокращает расстояние между нами и нежно целует меня — тем самым поцелуем, который, как я теперь знаю, означает гордость. Потому что да, за последние несколько недель мы тоже вдоволь намиловались, и я, как серьезный, собранный ученый, коим я безусловно всегда являюсь, вывела рабочую гипотезу: Холден целует так, как чувствует.

Иногда это происходит порывисто. Отчаянно. Так, что подкашиваются колени, а позвоночник забывает о своем предназначении. В других случаях, как сейчас, это мягко. Трепетно. Наполнено всем тем, для чего он еще не нашел слов — но что я все равно учусь читать.

Я ни разу не пожалела, что дала нашим отношениям шанс, ни на единую секунду. Может, потому, что эмоциональный лабиринт последних нескольких месяцев наконец-то рухнул, оставив после себя нечто простое и честное. Или же, ладно, определенно, потому, что меня дико заводит, когда он нас защищает. Ну что тут скажешь? Я просто девчонка.

Яркий пример: две недели назад я шла к нему в кабинет и услышала, как по коридору разносится ни с чем не сравнимый гнусавый голос Брэда. Он болтал с каким-то парнем и жаловался, что я, «похоже, насосала на поездку на Галапагосы». Во-первых, вообще-то, это место я заслужила, а во-вторых, Брэд слово «утконос» без ошибок не напишет. Так что вот.

Я уже собиралась выйти и уделать его по фактам, как вдруг из своего кабинета перешагнул Холден — само воплощение спокойного превосходства.

— О'Хара, — произнес он, даже не моргнув. — Все еще винишь в собственной бездарности окружающих, как я вижу?

А затем добавил, повернувшись к его приятелю.

— Если у вас возникнет соблазн поверить в этот бред, советую почитать один из его лабораторных отчетов. Если найдете там хотя бы один абзац без синтаксических ошибок или полностью выдуманных фактов, я лично куплю вам учебники на следующий семестр.

Брэд так и посерел. А его приятель по виду готов был провалиться сквозь землю. Дело закрыто.

Меня цепляет не просто то, что Холден пресекает всякое дерьмо, а то, что он ни разу в жизни не преуменьшал мои заслуги и ни разу их не приукрашивал. С того самого момента, как наши чувства перестали быть тайной, он оставался непоколебим. Никакого особого отношения, никаких размытых границ. На лекциях я по-прежнему ловлю на себе те же безучастные, хмурые взгляды, какими он награждает всех остальных. Мне все так же возвращают работы, испещренные красной ручкой. Мне все так же прилетает, если я путаю подписи на схемах или забываю прибрать свое рабочее место.

В часы приема он держит руки при себе, хотя я знаю, что ему очень хочется пустить их в ход.

И слава богу, после этого семестра... я больше не буду его студенткой.

Я нехотя отстраняюсь от него — отчасти потому, что сам Холден при дневном свете кажется чем-то глубоко неприличным со всеми своими рельефными предплечьями, нагретой солнцем кожей и зацелованными, припухшими губами, а отчасти потому, что нам пора ехать.

Он едва заметно хмурится, но отпускает меня, переплетая наши пальцы, пока мы идем к его пикапу. Я забираюсь внутрь и сразу замечаю привычную картину: его смотанный зарядный кабель, черную бутылку для воды, а теперь еще и мою — синюю — во втором подстаканнике.