Он всегда защищал меня.

Мой успех. Мою репутацию. Мое будущее.

Он держался на расстоянии, потому что не имел права рисковать годами чужого упорного труда — ради меня. Потому что не хотел, чтобы его собственное желание стало причиной, по которой заслуги молодой женщины в науке будут преуменьшены или перечеркнуты. Только не в этом мире, который всегда так скор и падок на подобные расправы.

От этой мысли земля едва не уходит из-под ног.

— Но… — голос срывается, в горле пересохло. — Чего хочешь ты сам, Холден?

Он выпускает тихий, теплый вздох. Я чувствую его кожей.

— Не надо, — прошу я, подаваясь ближе. — Только не говори, что это неважно.

И тогда он смотрит на меня, смотрит по-настоящему, и от боли в его глазах все переворачивается внутри. Его руки, сильные и надежные, поднимаются и бережно обнимают мое лицо, словно я — какая-то хрупкая ценность, которую он до сих пор не уверен, имеет ли право желать.

— Катастрофа, — произносит он, и в этом слове слышатся и благоговение, и полнейший крах. — Я хотел тебя с первой же секунды, как ты бросила мне вызов на лекции. Каждый раз, когда ты отстаивала свою точку зрения, каждый раз, когда улыбалась мне в коридоре, мне было все труднее держать дистанцию. А уж за пределами кампуса… это был сущий ад. Каждую секунду я из последних сил боролся с желанием просто потянуться к тебе.

Сердце колотится в груди так бешено, что этот стук, кажется, стоит на весь кабинет.

— Я знаю, что должен был сказать тебе раньше, — глухо продолжает он. — Но рядом с тобой у меня будто коротит ту часть мозга, которая отвечает за правильные решения. Или за слова. Да и за элементарную человеческую логику вообще. Я хотел признаться, правда хотел…

— После кафе, — шепчу я, и все кусочки пазла наконец складываются воедино. Его упущенный шанс. Мое замешательство. Последовавшее за этим молчание.

Он кивает, и его большие пальцы гладят меня по скулам с такой нежностью, от которой я окончательно таю.

— Ты моя слабость, — говорит он. — Самая лучшая в моей жизни. И мне жаль, что мне потребовалось так много времени, чтобы признаться в этом вслух.

Грудь сдавливает спазмом. Дышать невозможно, да и не хочется. Я прижимаюсь к его ладоням, хватаю в кулак ткань его кофты и притягиваю его к себе.

И он не колеблется.

Его губы находят мои так, словно они ждали этого долгие годы, а не месяцы. Он глухо, гортанно стонет мне в рот, и этот звук прошивает меня насквозь. Его пальцы зарываются в мои волосы, фиксируя голову, и он прижимается ко мне всем телом, будто наконец позволяя себе упасть в этот омут.

И боже, я падаю вместе с ним.

Я не знаю, сколько длится наш поцелуй. Знаю лишь, что каждый сантиметр моего тела помнит, где задерживались его пальцы, а губы все еще горят от его напора и медленного, сокрушительного исследования его языка. Я чувствую себя разбитой. Зацелованной. И почему-то более цельной, чем за все последние недели.

Он первым наконец отстраняется — дыхание сбитое, зрачки расширены на весь глаз. Его темно-шоколадные глаза стали расплавленными — теперь это цвет виски, а не кофе.

— Катастрофа, — произносит он низким, все еще пропитанным этим жаром голосом. — То, что я тебе все это рассказал… это не отменяет того факта, что наши отношения на виду у всех могут все для тебя изменить. Люди будут болтать. Будут строить домыслы. Будут осуждать.

Я киваю. Я и так это знаю.

Он колеблется, хмурясь.

— Я просто… я не могу брать на себя такую ответственность.

— Доктор Кимберт сказала мне нечто похожее, — тихо говорю я. — Перед самым отъездом с островов. Ее версия, честно говоря, звучала еще хуже. Она сказала, что женщины должны втискиваться в тесные рамки, чтобы добиться успеха. Что у нас нет права на ошибку.

При этих словах он вздрагивает. Самым настоящим образом.

— Она так и сказала?

Я киваю.

— Да. Но, Холден, ответь мне на один вопрос, — я делаю вдох. — Ты хоть раз прикоснулся ко мне без спроса?

Он качает головой.

— Нет. Никогда.

— А ты хоть раз навязывал мне то, чего я не хотела?

— Конечно нет.

— И ты никогда, ни единого раза, не пользовался своим положением, чтобы продвинуть меня, или вмешаться в мою работу, ведь так?

— Корали, — твердо обрывает он. — Я бы никогда себе такого не позволил.

— Вот именно, — говорю я. — Так почему чужие домыслы должны весить больше, чем правда? Зачем позволять им писать нашу историю, если мы сами знаем, чем все закончится?

Он открывает было рот и закрывает. Я вижу, как сильно он хочет меня защитить. Как его убивает невозможность это сделать.

— Я хочу, чтобы моя работа говорила сама за себя, — продолжаю я. — Настолько громко, чтобы никакие сплетни не смогли ее заглушить. Я хочу, чтобы мои результаты, мои публикации, мои базы данных были единственным, о чем говорят люди, когда звучит мое имя.

Он молчит.

— И я понимаю, что легко не будет, — не отступаю я. — Женщинам в науке легко не бывает. Но я здесь не ради легких путей. Я здесь, чтобы стать выдающимся ученым.

Он все еще смотрит на меня так, словно не решил: то ли прижать меня к себе еще крепче, то ли отпустить и дать сбежать.

— Но, — добавляю я, упрямо вскидывая подбородок. — Если ты хочешь, чтобы я ушла, я уйду. Просто скажи это. Скажи, что тебе это не нужно. Что я тебе не нужна. И я все оставлю в прошлом.

На этот раз он не колеблется ни секунды.

— Я не могу этого сказать, катастрофа.

— Потому что я тебе нужна.

Его взгляд буквально прожигает меня насквозь.

— Потому что я бредил тобой. Ты у меня в голове каждую минуту каждого чертового дня. Для меня есть только ты.

Я ничего не могу поделать с улыбкой, которая сама ползет к ушам.

— Тогда доверься мне, а со всем остальным я разберусь. Поверь, я выдержу эти шепотки. Косые взгляды. Мелкие пакости за спиной. Я и не через такое проходила.

Он вглядывается в мое лицо, словно ищет трещины, которых во мне нет.

— Мужчины бывают жестоки, — тихо роняет он. — Они попытаются забрать то, что ты заработала, и извратить это во что-то уродливое.

— Я знаю, — моя улыбка становится еще шире. — Но я упрямая. И я просто обязана ради Деймона стать величайшим исследователем головоногих, какого только видел этот мир.

И это срабатывает. Напряжение сходит с его лица. Противодействие сменяется чем-то гораздо более теплым — гордостью, возможно. Или благоговением. А может, и тем и другим сразу.

Он подается вперед и целует меня, медленно и нежно. Таким поцелуем, который означает, что он наконец-то, окончательно со мной согласен.

— Ты уверена? — мурлычет он мне в самые губы.

Я киваю.

— Я ни в чем в жизни не была так уверена.

— Тогда я с тобой, — отзывается он. — На каждом чертовом шагу этого пути.

И когда он улыбается, боже, когда он улыбается, кажется, будто солнце нашло способ поселиться прямо у него на лице. Он весь светится изнутри. В этот миг он выглядит таким мальчишкой, таким ярким и так невыносимо красивым, что мне остается только одно — снова притянуть его к себе.

Романтика вовсе не противоположность интеллекту. Скорее, это тоже гипотеза — бесконечный эксперимент с желаниями и уязвимостью, авторы которого осмеливаются спросить, почему стремление к большему всегда считалось слабостью. Проблема, по крайней мере для меня, не в том, что любовные романы далеки от реальности. Дело в том, что реальность требует от нас притворяться, будто мы ничего не чувствуем. В книгах любви позволено быть громкой, неукротимой, всепоглощающей. А здесь, в настоящем мире? Здесь от нас ждут осторожности в чувствах. Мы должны дозировать их, подавлять, прятать за профессионализмом.

Говорят, любовь лишает рассудка, но на женщину в науке и так всегда смотрят с подозрением. Так какая разница, одним риском больше или меньше? Какое значение имеет еще одна переменная в уравнении, если проверять ее предстоит мне самой?