Я пристально смотрю на него. Ну конечно, он использовал биологию — наш общий язык, — чтобы объяснить эмоции. И это сработало. Страх не ушел до конца, но теперь я понимаю, что их туда тянет. Контроль внутри хаоса. Осознание того, что все может пойти наперекосяк, уравновешенное решением все равно в это ввязаться. Разве не к этому мы все стремимся?

Это не значит, что я перестану переживать за друзей, когда они заходят в воду. Но, по крайней мере, теперь я знаю, ради чего они вообще туда идут.

Он дает мне побыть вдали от толпы еще несколько минут, но не уходит. Просто стоит рядом, надежный и ненавязчивый, словно понимает, что не стоит заполнять тишину, которую не ему нарушать. Когда мы возвращаемся к компании, все уже стоят на ногах, а в центре находятся Тео и Нейт — с широченными улыбками, с мокрыми волосами, липнущими к со лба.

Тео замечает нас и с улыбкой раскрывает объятия. Я, не задумываясь, прижимаюсь к нему.

— Надоело на меня смотреть, Веснушка? — говорит он, отряхивая головой, как мокрый пес, из-за чего брызги летят мне прямо в лицо.

Я отпихиваю его, смеясь.

— Нет. Но скажи мне, пожалуйста, что следующего заезда не будет еще долго.

Он трет шею сзади.

— Если волна удержится, у нас впереди еще дня три-четыре такого кайфа.

У меня отвисает челюсть.

— Серьезно?

Он усмехается.

— Я не заставляю тебя приходить каждый день. Хотя Алана, скорее всего, заставит. — Он подмигивает ей, и она подмигивает в ответ.

Его и Нейта снова уводят в сторону — интервью, фотографии, какой-то парень с крошечным микрофоном засыпает вопросами, а мы начинаем собираться. Толпа редеет. Волны не утихли, но общий ажиотаж спал, когда серферы в большинстве своем вышли на берег.

Я один раз оглядываюсь, наблюдая, как Тео оживленно жестикулирует, общаясь с местным серфером, подавшимся в блогеры, а затем киваю в сторону Холдена.

— Как думаешь, он не обидится, если я оставлю его худи у себя хотя бы на сегодня?

Холден поворачивает голову.

— Его худи?

Я указываю на огромную черную вещь, в которой буквально тону, так что рукава закрывают ладони наполовину.

— Ну да. Вот это.

Он забавно ухмыляется, застегивая сумку.

— Вообще-то оно мое.

Я замираю на полпути, застегивая собственный рюкзак.

— Что? — Мой голос подскакивает на октаву выше. — Почему ты ничего не сказал? Ты ведь разрешил мне ходить в нем весь день.

Он просто жмет плечами, будто в этом нет ничего особенного. Словно сама мысль о том, что я хожу в его худи, даже не подвергалась сомнению.

Я начинаю стаскивать его, уже наполовину высунувшись из ворота, но он мягко дергает за подол прежде, чем я успеваю поднять его выше. Я выглядываю на него из-за выреза, который теперь натянут до самого носа, так что видны только глаза.

— Тебе идет, — говорит он. — Оставь себе.

Под тканью у меня отваливается челюсть, хотя я почти уверена, что он это чувствует.

— Я не могу оставить себе твое худи.

— Почему нет?

Я даже не нахожу, что ответить.

Потому что так поступают люди, которые встречаются.

Потому что оно пахнет тобой, а теперь и мной, и, возможно, чем-то невысказанным между нами.

Потому что если я его оставлю, то наверняка буду в нем спать.

И потому что, когда я в нем, я забываю, что вообще-то должна отпустить всю эту историю, что бы это ни было.

Мысли застревают в горле, и ни одна не успевает сорваться с губ, потому что возвращается Тео — весь нагретый солнцем и самоуверенный. Одну руку он закидывает на плечо Холдену, другую — мне.

— Я так чертовски проголодался, пока строил из себя красавчика на воде, — заявляет он, полотенце небрежно свисает у него с шеи. — Здоровяк, ты ведь покупаешь мне еду, да?

Холден тихо смеется, поднимая свою сумку, а затем и мою.

— Ладно.

И вот так, ввосьмером, мы медленно бредем вверх по песчаной тропинке, унося с собой шлейф из смеха и остатков адреналина. Солнце уже опускается, разливая вокруг мягкий золотистый свет. Все они счастливы, пропитаны солью, триумфом и тем особым азартом, который получаешь, когда бросаешься в пасть волны и выходишь сухим из воды.

Ну а я? Я ловлю себя на мысли, что у меня, прямо как у Тео, гораздо больше общего с рыбками-чистильщиками, чем казалось на первый взгляд. Меня точно так же тянет к опасности и неизвестности, и я готова шагнуть в челюсти чего-то гораздо большего, чем я сама, просто чтобы почувствовать себя к этому причастной.

Я никогда не бегала от трудностей, если только речь не шла о разборках, душевных излияниях или групповых проектах, где нужно работать в общем гугл-доке с людьми, считающими Comic Sans приличным шрифтом.

Именно Блайт первая вбила мне в голову радикальную мысль о том, что делить с кем-то рабочую нагрузку — это не слабость, а банальное самосохранение. Я тогда долго спорила, доказывая, что в одиночку получается быстрее, слаженнее и без компромиссов. Она разбивала каждый мой аргумент с невыносимым изяществом, приводя примеры из моей же жизни — из моего расписания, полуночных привычек и вечного стремления загнать себя в гробовую доску.

Она говорила, что учеба ломает тебя не сразу. Это происходит постепенно, как химическое выветривание разрушает камень. Медленно, день за днем, пока не исчезнет что-то фундаментальное, а ты даже не вспомнишь, в какой момент это случилось. И чтобы выжить, твердила она, нужно принимать помощь. Нужно разжать кулаки, хотя бы немного, пока эрозия не взяла верх.

Так что да, к групповым проектам я стала относиться терпимее, но вот неприятие разборок и откровений никуда не делось. Если, конечно, рядом нет Холдена. По непонятным мне причинам рядом с ним мой самоконтроль просто испаряется. Включая тот маниакальный эпизод в его кабинете, я физически не могу держать язык за зубами — если только вселенная не решит вмешаться и не вырубит мне мозг прямо посреди фразы.

Именно поэтому, едва он заходит в аудиторию вслед за доктором Кимберт, я сразу понимаю: он видит, как я нервничаю. Мое предательское тело мгновенно реагирует на его появление — внутри все немного утихает при виде него. На нем темно-синие джинсы, низко сидящие на бедрах, и грифельно-серый хенли, который обтягивает торс так, словно его сшили специально для отвлечения моего внимания. Какое-то нечестное сочетание: эта его расслабленная, уверенная походка, спокойный, тяжелый взгляд и умение превратить самую простую одежду в заявление.

Прошло почти два месяца с тех пор, как он мягко, твердо, сокрушительно сказал мне ничего к нему не испытывать. И все же при его появлении сердце упрямо прыгает куда-то к горлу, будто до него так и не дошла записка.

Мне хочется верить, что отчасти дело в его бесячей, и временами полезной, способности точно знать, что я собираюсь сказать или сделать. Его никогда не шокируют мои мысли, какими бы импульсивными они ни были. В лаборатории он вечно оказывается у моего стола именно в тот момент, когда я начинаю кусать губы — прямо перед тем, как я решу промолчать и не задавать глупый вопрос.

Да и вне занятий — в те редкие дни, когда мы пересекаемся в одном месте, вроде соревнований Тео по серфингу, — он в ту же секунду замечает, что мне нужен воздух или что у меня закончилась вода. Откуда в нем такая чуткость ко мне и ведет ли он себя так с кем-то еще, я понятия не имею.

От этого происходящее кажется еще более странным. Потому что, явно заметив подступающую у меня панику, Холден даже не смотрит в мою сторону. Вообще никак не реагирует. Даже скула не дрогнула — какой уж там намек на улыбку.

Не то чтобы я ждала от него неземной доброты, но… после того как он подвез меня до дома и купил десерт, мне казалось, мы вышли из статуса заклятых врагов. Я не строю иллюзий, что он видит во мне друга — он и не станет, пока я его студентка, — но полное игнорирование ощущается холоднее, чем я была готова.

Доктор Кимберт придвигает стул к доске и садится. Вид у нее настолько серьезный, что в аудитории мгновенно воцаряется тишина. Холден прислоняется к столу позади нее, сложив руки на груди в своей коронной позе, и смотрит только на профессора, словно нас всех здесь нет.