Бывают моменты, когда жизнь кажется четко выверенным экспериментом. А бывают другие — когда мерная колба взрывается прямо тебе в лицо, и ты понимаешь: ого, новые переменные.

Осознание того, что все, на что ты надеялась и ради чего вкалывала, может тебя погубить, как раз из второй категории.

Теоретически мое пребывание здесь — в чужой стране, на пороге учебы в вузе мечты — именно тот результат, ради которого я годами оптимизировала все процессы. Я прокладывала этот курс с точностью ученого-исследователя: писала эссе, собирала рекомендации, шлифовала свое академическое резюме, словно жемчужину под давлением. Я превратила себя в гипотезу, в прохождении которой не сомневалась.

Чего я не предвидела, и что невозможно было предугадать даже при самой тщательной подготовке, так это момента, когда я окажусь в месте настолько ярком, теплом и невообразимо чуждом, что мой организм просто забудет, как себя регулировать. Никто не предупреждал меня, что исполнение заветного желания может смахивать на горную болезнь.

Наверное, где-то в глубине души я полагала, что едва моя нога ступит на гавайскую землю, я тут же превращусь в ту самую идеальную, высокоэффективную версию себя, которую кропотливо собирала с двенадцати лет. Но вот в чем штука: дома я четко знала, кто я такая. А здесь я чужачка, возможно, даже самозванка с полным грантом на обучение, который я панически боюсь просрать. Но, может, так всегда и бывает, когда мечта наконец сбывается, а ты понятия не имеешь, кто ты такая без этой самой погони за ней.

Видите ли, таких людей, как я — выходцев из бедных семей, без связей и со статистически ничтожными шансами на успех, — учат мечтать ответственно. Стремиться к стабильности. Выбирать определенность. И не обязательно из цинизма, а скорее в надежде, что если поберечь ожидания, то и сердце целее будет.

Проблема, конечно, в том, что мои родные сильно просчитались насчет моего упрямства. Я оказалась настолько упертой, что три процента конкурса в вуз мечты всегда казались мне скорее приглашением, чем преградой. Если дверь была приоткрыта хотя бы на щелочку, я намерена была туда втиснуться.

Поэтому большую часть подростковых лет я провела, буквально по винтику собирая будущее, для которого у меня тогда даже слов подходящих не было. Я закрывала родительскую закусочную и оставалась в школе до тех пор, пока уборщики не бросали попытки меня выставить. Я изучала приливы усерднее, чем другие зубрили билеты к экзаменам, тратила выходные на заучивание латинских классификаций вместо текстов песен и жила с безумной верой в то, что чистое упорство может компенсировать отсутствие возможностей.

Родителей это, понятное дело, приводило в уныние — они давно надеялись, что я выберу амбиции поскромнее. Без студенческих кредитов, производственных травм и риска быть сожранной кем-то со спинным плавником. И какое-то время я тоже верила, что мне этого хватит. Что я смогу довольствоваться малым в океанологии, слушая, как прожженные рыбаки за чашкой горелого кофе ворчат на тяжелый день.

Но потом начались их рассказы об осьминогах. О том, как те забирались в ловушки для лобстеров, запоминали лица, решали головоломки. Эти существа вскоре стали казаться мне куда понятнее большинства людей.

Чем больше я слушала, тем больше у меня возникало вопросов. Чем больше спрашивала, тем чаще шла на сделки: лишняя порция бекона в закусочной в обмен на очередную историю об осьминогах, место на лодке за мытье ведер из-под рыбьих потрохов. Это было хаотичное, слегка безумное ученичество, но оно сработало. Потому что, если объединить ненасытную жажду знаний с патологическим нежеланием быть недооцененной, на выходе получится… ну, собственно, я.

Обычная, пусть и немного странная девушка из туманного, пропахшего солью городка на восточном побережье Канады, сошедшая с самолета в Гонолулу, чтобы начать обучение в магистратуре по морской биологии в лучшем для себя вузе, да еще и на полной стипендии, которая до сих пор кажется сном.

Стипендии, заслуженной годами каторжного труда, а также, будем честны, благодаря моему наставнику, гениальной женщине-ученому, которая каждую неделю строчила восторженные рекомендательные письма, пока кто-то в приемной комиссии наконец не сдался. Не знаю, у кого именно сдали нервы, но, полагаю, они до сих пор приходят в себя после той переписки.

Разумеется, сейчас уже очевидно: в этой истории нет ни одного варианта развития событий, при котором мне позволено все завалить. Не тогда, когда возвращение домой означало бы подтверждение того, что масштабно мечтать вредно. Не тогда, когда я так близка к цели. Не тогда, когда я зашла так далеко на одном лишь интеллектуальном упрямстве и непоколебимой поддержке той самой проницательной женщины.

И вот я здесь, тащу за собой всю свою жизнь в двух чемоданах, проклинаю выбор теплой одежды на флисе и снова сталкиваюсь с неопределенностью. Что, как выясняется, становится моей главной специализацией.

И все же, чтобы притвориться, будто это становление личности, а не крушение поезда в замедленной съемке, признаю: есть нечто поэтичное в том, чтобы начать новую главу жизни, чуть не попав под шальную тележку для багажа и наступив в лужу чего-то, что, искренне надеюсь, было ядреным смузи, а не чьим-то внезапным расстройством желудка.

Я отключаю авиарежим, и вселенная тут же напоминает, что вообще-то я не одна. Три сообщения от мамы. Два от папы. Одно от прежней наставницы, где написано просто: «Дыши».

Мягкое напоминание и резонный совет: кислород, в конце концов, штука обязательная для выживания.

Я иду по незнакомому зданию, и мой спортивный костюм — выбранный несколько часов назад для суровой Атлантики, а вовсе не для тропиков — липнет ко всем неподходящим местам. По спине вовсю струится пот, и я собираю волосы в небрежный, косой пучок на макушке. В аэропортах ведь никто нормально не выглядит, верно? Ну скажите, что верно.

Этот терминал — скорее концепт, чем здание. Наполовину открытый небу, местами откровенно недостроенный, он гостеприимно распахнут для залетных птиц, которые, надо полагать, держат курс прямиком к автоматам с едой. Есть что-то странно успокаивающее в аэропорту, который не пытается изолировать тебя от внешнего мира.

Я прохожу мимо внутреннего дворика в тени огромного раскидистого дерева; солнечный свет ложится на дорожку пятнами, словно кто-то просыпал золото через сито. Здесь тихо, зелено и непозволительно красиво для аэропорта. На скамейке читает какой-то мужчина, и я вытягиваю шею, пытаясь разглядеть обложку: если уж человек решил почитать на людях, меньшее, что можно сделать, — это выяснить, к чему у него лежит душа.

Внизу, у конца пандуса, толпятся люди вокруг картонных табличек и выстроившихся в ряд машин. Кто-то держит вывески отелей, кто-то — турфирм. И лишь на одной красуется мое имя, выведенное жирным зеленым маркером: Корали Тейлор.

Мужчина с табличкой выглядит в точности как человек, которому моя мама без колебаний доверила бы мою жизнь. Глубокие морщинки от смеха возле глаз, тронутая солнцем кожа и улыбка из тех, что встречаются в историях о хороших людях и былых добрых временах. Он приветствует меня так, словно знает сто лет, забирает чемоданы и провожает к небольшому автомобилю, который должен отвезти меня в университет — мой новый дом.

— Добро пожаловать на Гавайи, мисс Тейлор, — произносит он, садясь за руль.

Какое счастье, что он решил обратиться по фамилии. Большинство произносит мое имя как Кора-ли, на резкий английский манер, или, что еще хуже, Корал-ай — будто я какая-нибудь греческая богиня или вид агрессивных водорослей. На самом же деле я Ко-ра-ли — мягкий, округлый французский вариант, который мама шепчет мне на ухо, пытаясь вытащить из постели рождественским утром, а папа кричит через всю гавань, когда я рискую опоздать на последний паром.