Где-то посредине между поверхностью и скалистым дном морские львы возвращаются — их четверо, и они прорезают воду, как живые бумеранги. Их тела изгибаются и кружатся, заходя на новый круг вокруг нас. Они не проявляют осторожности, как давешние рифовые акулы, они смелые и беззаботные, проскальзывают у нас между ног и взмывают вверх, точно тени.

Один из детенышей делает петлю вокруг меня, затем переворачивается вверх тормашками, разглядывая меня снизу, словно вызывает на игру. Я прогибаюсь назад, совершая ленивое сальто, и это маленькое размытое пятно в точности повторяет мое движение. Подражание настолько явное, что у меня едва не перехватывает дыхание. Я бросаю взгляд на Холдена — он наблюдает за этим с чувством, в котором смешались восторг и неверие.

Мы, разумеется, ведем себя осторожно. Никогда не протягиваем руки. Одно прикосновение может оставить человеческий запах на детеныше, и мать от него откажется. Но морских львов, похоже, эти границы совершенно не волнуют — они проскальзывают между нами, будто мы просто еще пара любопытных существ в воде.

И потому мы просто... танцуем. Или как там называется этот невесомый, безмолвный балет. Двое людей, которые двигаются как можно осторожнее в пространстве, созданном не для них, стараясь не разрушить магию.

Когда в легких начинает ныть от избытка углекислого газа, мы всплываем, тяжело дыша и хохоча, как дети, которым сошло с рук озорство.

И хотя это событие вполне могло претендовать на звание лучшего момента в моей жизни, молочная кислота устроила моим ногам настоящий бунт. После почти двух часов в воде я чувствую, как судороги подступают, словно далекий раскат грома.

Мы оба без слов соглашаемся, что пора возвращаться. Добравшись до берега, я валюсь на влажный песок, позволяя краям набегающих волн омывать мои руки и ноги. Рядом ложится Холден, стараясь сохранять между нами дистанцию, но достаточно близко, чтобы я могла слышать, как ритм его дыхания подстраивается под прилив.

— Это было лучшее погружение в моей жизни, — говорю я, все еще улыбаясь небу.

— В моей тоже, — отзывается он.

Я резко поворачиваю к нему голову, пораженная.

— Серьезно?

Он слегка меняет позу, поворачиваясь ко мне лицом.

— Почему ты так удивляешься?

— Не знаю, я думала, ты к этому времени совершил уже сотни погружений.

— Совершил, — подтверждает он. И больше ничего не добавляет.

Я снова перевожу взгляд на небо.

— Ты уже так многого добился. Мне кажется, именно поэтому люди считают тебя таким пугающим.

Он приподнимает бровь.

— А тебя я пугаю?

Я задумываюсь на мгновение.

— Может, немного. Но не потому, что ты старше. И не потому, что ты жуткий бука... — я улыбаюсь, когда он протестующе стонет. — Скорее, дело в том, что... все, чем я хочу заниматься? Ты это уже сделал. Трудно избежать сравнений.

Он снова шевелится, приподнимаясь на одном локте.

— Во-первых, я старше тебя всего на три года.

— И жуткий бука, — повторяю я, просто чтобы услышать, как он снова недовольно фыркает.

— Ты невыносима, — бормочет он. Но в его голосе угадывается намек на улыбку.

На этот раз он задерживает на мне взгляд дольше, и его голос становится чуть тише, серьезнее, весомее.

— Во-вторых... все, что сделал я? Ты тоже сделаешь. И даже больше. Ты талантлива, Корали. Я никогда не встречал никого, кто видел бы мир так, как ты. Не трать время на то, чтобы мерить себя по чужим срокам. Особенно по моим.

Я киваю, сглатывая внезапно подступивший к горлу комок.

— Я знаю. Я не сомневаюсь, что смогу добиться многого.

Это его цепляет. Мне не нужно смотреть на него в упор, чтобы почувствовать перемену — заминку, вспышку в его глазах. Я годами училась понимать позы каракатиц, когда им грозит опасность, и тончайшие изменения пигмента у осьминога, когда он что-то скрывает. Но я так и не научилась читать мужчину, который улыбается так, словно изо всех сил пытается этого не делать.

И именно так он сейчас и выглядит. Будто гордится мной за то, что я сказала это вслух, и ненавидит себя за то, что позволил этому проявиться.

Здесь, в этот момент, у меня на языке вертится столько вопросов, что просто удивительно, как они не срываются сами собой. Мне хочется спросить, при других ли обстоятельствах — не будь он моим куратором, встреться мы на пляже, в кафе или где угодно, только не в университете, — позволил бы он этому перерасти во что-то большее? Потому что мне трудно поверить, будто все это происходит лишь у меня в голове. Он говорил мне, что так и есть. Велел мне завязывать с этим, задушить это чувство, пока оно не набрало силу. Но если только я не запредельно самовлюбленная или катастрофически ошибаюсь на его счет, он просто не может вести себя так со всеми остальными.

Мне хочется спросить, выжгла ли Саммер в нем что-то навсегда. Заняла ли наука все то место, где могла бы жить близость. И кажется ли любовь безрассудством после потери Джейкоба — словно ты искушаешь судьбу, заставляя ее отнять то последнее, что ты никак не можешь позволить себе потерять.

Больше всего на свете мне хочется узнать, позволят ли когда-нибудь этим чувствам — моим чувствам — существовать за пределами моего собственного тела. Признает ли он их однажды, не вздрагивая при этом. Или же я навсегда останусь в безопасной и понятной категории: студентка, рамки, черта, которую нельзя переступать.

Но вопросы так и остаются внутри— тяжелые, неподвижные. Отчасти это из-за страха, ведь ответы необратимы, а я успела усвоить, что порой неопределенность милосерднее правды. Отчасти — из-за усталости. Я неделями металась между попытками отпустить все насовсем и стремлением понять, что же между нами происходит, и я уже не знаю, на что уходит больше сил.

При всей своей запутанности это все равно лучше того месяца вежливой дистанции, который последовал за моим признанием. Лучше, чем тупая тоска от того, что тебя свели к обычному кивку при встрече в коридоре. Мне кажется — втайне, к своему стыду, — что я предпочту иметь вот такого Холдена, чем не иметь вообще никакого. Как присутствие. Как константу. Как человека, который рядом, пусть даже и в тех пределах, которые сам себе позволяет.

Возможно, это саморазрушение. Вероятно, это нарушает сразу несколько моих собственных правил, включая Правило Морской Уточки и еще как минимум десяток других, созданных для того, чтобы защитить мое сердце от слишком глубоких ран. Но Холден Уилкс не появлялся в моей жизни как что-то простое. Он пришел одновременно и как вопрос, и как ответ, и я не думаю, что он уйдет в ближайшее время.

Я не знаю, какое место он занимает в моей жизни. Я знаю только то, что его силуэт уже навечно в нее впечатан.

Полевые исследования умеют обнажать душу. Перестаешь притворяться, будто что-то контролируешь. Промокнешь, обгоришь на солнце, тебя искусают москиты, зато чувствуешь себя живее, чем когда-либо в лекционной аудитории.

Именно такими и выдались последние четыре дня. После лихорадочного сна, нашего дня наедине с Холденом в бухте Бакланов, мы наконец занялись тем, ради чего сюда приехали: собирали данные, закладывали трансекты, переставали чувствовать ноги после трех часов в гидрокостюмах и мучительно вспоминали, что океану плевать на наши графики, каким бы красивым ни был план погружения.

Наш первый дайв это наглядно доказал.

Формально протокол соблюдали все. Животных никто не трогал. Нарочно никто никуда не лез. Но восторг умеет ломать строй. Людей уносило течением. Головы дергались на каждое движение. Контроль плавучести стал… скорее несбыточной мечтой. В какой-то момент Матео едва не забил на группу окончательно, решив подружиться с рифовой акулой, что Холден, в отличие от самого Матео, совсем не счел милым.

К моменту подъема на поверхность Холден был в ярости — той тихой, ледяной ярости, когда не кричат, но бьют словами больнее любого крика.

— Изучать вид, который не встречается больше нигде в мире, — это значит видеть чудо, настолько уникальное, что оно кажется вымыслом, — произнес он, стягивая гидрокостюм до пояса и резким движением швыряя маску в лодку. — Я понимаю, вы в восторге. Но это не вымысел. Это эволюция. Это изоляция. Это тысячелетия давления и адаптации. А сейчас вы просто тратите время впустую. Что в полевой работе — лишь вежливое обозначение провала.