— Ты хорошо плаваешь? — спросил он, когда волны дошли нам до коленей. Он натянул ласты с той привычной легкостью, которая ясно давала понять, что он делал это сотни раз, и зашел поглубже.

И послушайте, я и раньше видела, что он хорош собой. Видела его в джинсах, в хенли, в промокших насквозь футболках на пляже. Но это? Этот гидрокостюм? Он облегал его так, словно сама мысль оставить хоть что-то воображению нанесла бы ему личное оскорбление. Каждая линия мускулов, каждый изгиб — все это было обтянуто черным неопреном и соленой водой. Он выглядел чертовски сексуально. Не в том отстраненном, далеком смысле, как выглядят красавчики на плакатах. Нет. В том смысле, который заставлял меня всерьез беспокоиться за свою способность оставаться в сознании.

Я прокашлялась и сосредоточилась на собственных ластах.

— Ага, — отозвалась я, когда нагнала его на глубине. Он все еще стоял, но морское дно под моими ногами уже исчезло. — Если на суше я неуклюжая, то в воде мне всегда все понятно. Может, я и правда девочка-рыба.

— Ей не следовало тебя так называть, — сухо, но безапелляционно произнес он.

Я пожала плечами.

— Она не так уж неправа. «Девочка-головоногий моллюск» было бы точнее, но у меня есть наклейки со всеми семью основными видами лососевых, так что.

Уголок его рта едва заметно дернулся.

— Это не помогает твоему оправданию.

— Знаю, — улыбнулась я.

Мы медленно погрузились, надев маски, и поплыли чуть ниже поверхности дальше от берега. Вода оказалась не похожа ни на что из увиденного мною прежде, словно жидкое стекло, вылитое на морское дно. Видимость составляла не меньше двадцати метров, а то и больше.

Дно выглядело так, будто Галапагосы просто перевернулись и повсюду рассыпали морских огурцов. На вулканических скалах их валялись десятки: одни размером с ладонь, другие... ну, неприлично огромные. Я смутно помнила, как читала, что они — один из главных экспортных товаров архипелага, и теперь понимала почему. Если я протяну руку, то, наверное, смогу набрать сотню, даже не напрягаясь.

Не то чтобы я собиралась это делать.

Морские огурцы могут казаться ленивыми подводными сосисками, но в состоянии стресса некоторые из них способны защищаться, выбрасывая липкие, раздражающие нити или даже умеренно токсичные соединения, а прикосновения могут повредить защитный слой на их теле. Так что нет. Руки держим при себе. Правила поведения с морскими обитателями и базовое самосохранение.

Я хочу, чтобы мои пальцы оставались при мне, спасибо большое.

Время от времени я поворачивала голову, чтобы взглянуть на Холдена. Его лицо было почти полностью скрыто маской, но глаза — эти темные, сводящие с ума глаза — постоянно двигались, сканировали, отслеживали. Даже здесь он наблюдал, заносил в мысленный каталог. Но было и что-то еще. Черты его лица смягчились, плечи расслабились. Он не просто анализировал. Он получал удовольствие. Возможно, даже испытывал легкий трепет.

Я снова винила во всем гидрокостюм. Он облегал его так, словно питал к нему незавершенные чувства. И даже не начинайте про его рот, обхвативший трубку так, как вообще-то должно быть запрещено в академической среде.

Через несколько минут я почувствовала мягкий толчок в руку. Я повернулась и увидела, что он указывает вниз. Я проследила за направлением его пальца и...

Ох.

Чуть дальше, за скалистым выступом, у входа в пещеру замерли по меньшей мере шесть белоперых рифовых акул. Гладкие, элегантные, они скользили, словно чернила по синеве.

Я издала невнятный звук в трубку, что привлекло внимание Холдена. Мы одновременно вынырнули на поверхность, вода стекала по нашим лицам.

— Боже мой, — выдохнула я, тяжело дыша. — Матео бы точно пришел от этого в восторг.

— Обхохочешься, — произнес он, пытаясь сохранить невозмутимый вид, но в уголке его рта пряталась улыбка. Надо же. Океан смыл с него эту вечную хмурость.

— Я спущусь посмотреть на них, — сказала я, наполовину ожидая, что он начнет меня отговаривать. Или выдаст какое-нибудь правило. Вместо этого он просто кивнул и снова ушел под воду, словно доверял мне и знал, что меня не сожрут заживо.

Я выплюнула трубку, вдохнула так глубоко, что ребра расширились, и, согнувшись пополам, занырнула к морскому дну. Продувка — зажать нос, дунуть, щелчок — и продолжаю спуск.

Они были прекрасны. Каждая длиной метра полтора, и все совершенно неподвижны. В отличие от многих видов акул, которым нужно постоянно плыть, чтобы вентилировать жабры, белоперые умеют дышать с помощью ротового насоса — по сути, они заглатывают воду ртом, оставаясь на месте. Именно это позволяет им отдыхать на океанском дне с невозмутимым и слегка осуждающим видом.

Я зависла в нескольких метрах над ними, прижав руки и не шевеля ногами, наблюдая за мерным поднятием и опусканием их жаберных щелей. Они едва удостоили меня взглядом. Я любовалась бледными отметинами на их спинных плавниках, ленивым взмахом хвоста и мягкими, почти сонными глазами.

Я бросаю взгляд наверх, на Холдена: он кажется темным силуэтом в рамке струящегося с поверхности света. Он завис на месте, скрестив руки на груди. Я соединяю большой и указательный пальцы в универсальном знаке дайверов «все в порядке», хотя мне ужасно хочется сложить ладони сердечком, просто чтобы его подразнить.

И лишь когда легкие начинает сдавливать, а тело напоминает, что я, к превеликому сожалению, все-таки не рыба, я гребу обратно к свету, оставляя за собой дорожку из мелких пузырьков воздуха.

Уплывая, я на прощание машу акулам рукой.

Следующий час проходит в ритме, подозрительно напоминающем блаженство. Мы плывем, кто-то из нас что-то замечает, я ныряю вниз, чтобы рассмотреть. Иногда он следует за мной. Большую часть времени он просто парит над головой, скрестив руки, словно оценивает студенческую презентацию, хотя я знаю, что он просто дает мне возможностью насладиться моментом.

В какой-то момент за ним увязывается, упорно и комично, зеленая морская черепаха, размером с хороший чемодан для ручной клади. Животное преследует каждое его движение, зависая рядом, как старый друг, который отказывается уходить с вечеринки.

Он изо всех сил пытается дать ей дорогу, гребя назад, словно вежливо извиняется, пытаясь выйти из разговора, но черепаха настойчива.

— Новый лучший друг? — спрашиваю я, вынырнув и смеясь.

— Похоже на то, — бормочет он, пытаясь развернуться и не задеть ее ластой. — Меня преследует доисторический робот-пылесос.

Я все еще хихикаю, когда в воде внизу что-то мелькает. Это происходит быстро — слишком быстро, чтобы разглядеть, — и я тут же снова опускаю лицо в воду, медленно вращаясь на месте, как спутник в поисках признаков жизни. И тут я вижу это снова — низко, быстро, извиваясь.

— Холден!

Его голова резко поворачивается ко мне, в позе сквозит предельное напряжение и мгновенная тревога. Но затем он видит мое сияющее лицо и стонет.

— Нам определенно нужно поработать над твоей шкалой срочности, — говорит он, вытаскивая трубку изо рта. — Нельзя так орать мое имя каждый раз, когда ты находишь симпатичную рыбку. У меня чуть инфаркт не случился.

— Просто посмотри, — я подплываю ближе. — Клянусь, это того стоит.

Он награждает меня мученическим взглядом, после чего снова уходит под воду. Когда он выныривает, в его глазах горит искра.

— Ну надо же, блин, — произносит он.

— Я же говорила, — победно заявляю я. — Хочешь поплавать с ними?

— Не знаю, — протягивает он, уже мысленно все просчитывая. — Они могут охранять свою территорию, особенно если сейчас сезон спаривания.

— Это не самцы, — замечаю я. — Это самки. И, скорее всего, два подростка. Никаких признаков агрессии.

Он все еще колеблется. Как всегда, осторожный ученый. Но затем кивает мне. — Ладно. Пошли, пока я сам себя не отговорил.

Мы ныряем вместе, его тело рассекает воду с такой силой и грацией, что не заметить этого просто невозможно. Даже в океане Холден двигается так, словно контролирует всю экосистему.