Заметив мое недоумение, Сорен наклоняется ко мне.

— Это значит, что соревнования начинаются.

Я киваю, доедая остатки хаупии как раз в тот момент, когда из динамиков гремит голос комментатора. Он объясняет правила турнира: это независимые соревнования по серфингу, где участников оценивают по технике, стратегии, выбору волны и прохождению трубы. Холден добавляет, что этот конкретный заезд оценивается по двенадцатибалльной шкале, а не по стандартной десятибалльной, поскольку некоторые организаторы высшего уровня используют его для поиска талантов.

Большая часть этой информации пролетает мимо ушей.

А вот что мимо не пролетает, так это волны.

Я перевожу взгляд на океан, на цепочку серферов, пробирающихся к дальним лайнапам, и у меня мгновенно пересыхает в горле. Здесь, у берега, волны все утро были достаточно сильными, чтобы сбивать меня с доски, но они и в подметки не годились тому, что творится там, вдали. Там они были огромными. Настоящие великаны. Бушующие монстры, которые, казалось, могли проглотить человека целиком, а после выплюнуть щепки от серфборда.

Я и до этого нервничала, наблюдая, как девчонки катаются близко к берегу. Но это? Это выглядит как настоящий конец света.

Должно быть, я слишком откровенно пялюсь, потому что чувствую на себе взгляд Холдена.

— С ним все будет в порядке, понимаешь? — тихо говорит он.

— Откуда такая уверенность?

— Потому что он на доске с тех пор, как научился стоять. И он уже много лет покоряет «пайплайн» на Норт-Шоре. Для него это не кошмар, а привычное дело. И он чертовски хорош.

Из динамиков комментатор начинает подробно расписывать опасности Банзай-Пайплайн — то, как волна закручивается над мелким рифом, какую точность она требует и какой уровень опыта необходим, чтобы пережить падение.

Я тяжело сглатываю, пытаясь унять спазм в груди. Мне это может казаться жутким, но мои друзья это обожают. И Тео в этом невероятно силен. Если они доверяют стихии и ему — возможно, мне тоже стоит попробовать.

Количество людей в воде… поражает. Сотни, наверное. По словам Холдена, они разбиты на группы, образуя своего рода команды и судя по тому, как поворачиваются головы и поднимаются камеры, некоторые из них явно мировые знаменитости.

Я провожаю глазами нескольких серферов, которые отважно бросаются на первые массивные сеты.

— А как они понимают, чья очередь? — спрашиваю я.

Холден на секунду задумывается, не отрывая взгляда от места, где Тео и Нейт гребут вглубь океана — оба теперь в шлемах.

— Это довольно сложное уравнение, — говорит он. — Там, на воде, есть своя иерархия. Местные или те, кто провел на этих волнах кучу времени, обычно забирают преимущество.

Майя кивает со своего места на краю нашей компании.

— Мастерство, уверенность и характер тоже решают. Некоторые серферы умеют читать волну лучше остальных и они не боятся брать то, что хотят.

Я киваю, переваривая услышанное. Я не раз слышала о серфинге Тео от Кая — о том, что на воде он ведет себя так же дерзко, как и на суше. Но еще и о том, что это вовсе не выглядит как высокомерие. Скорее как абсолютная непринужденность. Словно океан для него не стихия, которую нужно покорить, а то, с чем нужно двигаться в одном ритме. И теперь, наблюдая за ним со стороны, я отчетливо это вижу — он двигается так, будто весь этот лайнап — его личная детская площадка.

Два часа спустя мне приходится встать и пройтись, чтобы прийти в себя. Тео поймал две волны — оба раза с чистым выходом, — и толпа взрывалась ревом в его честь. Нейт прокатился один раз, а во второй знатно навернулся, что вызвало бурю одобрительных криков со стороны моих друзей. Оказывается, он «красиво упал», сведя к минимуму риск получить травму.

Это в очередной раз напоминает мне о том, насколько небезопасны почти все виды водного спорта. Дайвинг, к примеру, не покрывается большинством страховых полисов — не потому, что это какое-то абсолютное безрассудство, а потому, что число непредвиденных факторов здесь может расти быстрее, чем организм успевает адаптироваться. То же самое относится к фридайвингу, подводной охоте и даже к некоторым видам научных исследований. Но когда на твоих глазах из воды вытаскивают девушку без сознания — ее обмякшее тело грузят на гидроцикл, — это окончательно выбивает меня из зоны комфорта. Мне нужно перевести дух.

Я иду к вулканическим скалам на краю пляжа. Голос комментатора все еще доносится до меня, но теперь он звучит глухо, превратившись в фоновый шум. В груди привычно и давяще сжимается — типичная сенсорная перегрузка, скорее всего, подогретая адреналином. Я ковыряю носком обуви воду в небольшом природном бассейне среди камней, чтобы дать своей нервной системе хоть какой-то ориентир для успокоения.

— Ты в порядке? — раздается хрипловатый, мужской и очень знакомый голос. Я не оборачиваюсь. Мне это и не нужно.

— Это жутко, — говорю я. От моего движения по воде расходится рябь, которая тревожит рака-отшельника, мирно занимавшегося своими делами. — Бесит, что я не могу просто получать от этого удовольствие.

Именно это задевает меня сильнее всего.

Тогда я поворачиваюсь к нему лицом — родители всегда говорили, что разговаривать спиной неприлично. Холден смотрит на меня с беспокойством, да, но в его взгляде есть и кое-что более мягкое — понимание. Словно он точно знает, что сейчас творится у меня в голове, и совсем не пытается поскорее меня оттуда вытащить.

— Я люблю океан, — говорю я. — Наверное, поэтому я его и боюсь. Совсем чуть-чуть. Но ведь так и надо, правда? Нужно быть полной дурой, чтобы не бояться. Его ведь не назовешь ручным. И неважно, насколько ты умел или как много знаешь — ему плевать.

Он кивает, даже не пытаясь со мной спорить.

— Ты абсолютно права, что так думаешь.

Ну еще бы. Он-то точно согласится. Вся его научная карьера строится вокруг систем непредсказуемости: штормов, течений, атмосферных обратных связей. Он как никто другой знает, насколько равнодушен бывает дикий мир.

— Так почему ты за него не боишься? — спрашиваю я.

Он шумно выдыхает через нос и делает шаг, становясь рядом со мной, отчего его подошвы скрежещут по камню.

— Потому что это не хаос. Не совсем. Волны подчиняются уравнениям — длина, период, амплитуда. Ты же знаешь физику.

Я киваю. Конечно, знаю. Энергия, передающаяся от ветра к воде. Разгон волны. Продолжительность. Скорость. Все это суммируется, все это можно просчитать — по крайней мере, в теории. Вот только знать, из чего складывается волна, и сознательно встать прямо перед ней — две огромные разницы. Никакая теория не подготовит тебя к стене воды высотой с твой родительский дом.

— Тео не самоубийца, — говорит он, устремив взгляд на лайнап. — Он понимает механику волн лучше большинства аспирантов, которых я знаю. Каждая поездка — это расчет. Он учился правильно падать, защищать жизненно важные зоны при ударе, читать интервалы между сетами. Риск снижен — не уничтожен полностью, но все же.

Я пытаюсь сопоставить это с тем, что видела сама: девушку, которую вытаскивали из воды, словно безжизненное бревно.

— Сниженный риск — это все равно риск.

Холден с секунду изучает меня, а затем заходит с другой стороны.

— Ты знаешь про рыб-чистильщиков? — спрашивает он. — Травоядных губанов, которые заплывают в пасти хищников?

— Да. — Я не совсем понимаю, к чему он клонит, но само явление мне знакомо: мутуалистический симбиоз. Чистильщики проникают в раскрытые челюсти крупных хищных рыб, чтобы убрать омертвевшие ткани, паразитов и остатки пищи. Это выгодно обеим сторонам, хотя одна из них явно сильнее.

— Вот что такое серфинг на пайплайне, — говорит он. — Просчитанная опасность. Риск есть, да, но есть также понимание, подготовка и награда. Серфер отказывается от чего-то — от безопасности, от уверенности — ради чего-то другого. Ради азарта. Ради чувства победы. Ради иллюзии, пусть и мимолетной, что он заставил океан себя подчиниться.