— Ты знал?
Он приподнимает бровь.
— Ты это серьезно?
— Мне казалось, мы со вторым художником действовали скрытно.
Уголок его рта ползет вверх в понимающей улыбке. Одна его рука мягко, успокаивающе перебирает мои волосы.
— Рисунок был довольно неплох, катастрофа. Характер передан один в один.
У меня вырывается сквозь слезы смешок, но выходит он пустым. Я слишком истощена, чтобы радоваться, слишком запуталась в своем горе, в стыде из-за собственной минутной слабости, в этой вопиющей несправедливости. И все же нет на свете места, где я хотела бы сейчас оказаться больше, чем посреди этого крошечного кабинета, в его руках.
Какое-то время он не произносит ни слова. Не двигается, не переминается с ноги на ногу и не пытается заполнить тишину пустыми словами утешения. Он просто держит меня. Крепко и безмолвно. Позволяет моему дыханию выровняться, а мыслям — обрести былую опору. Позволяет этой боли — странной, несоразмерной скорби по крошечному, некогда живому существу — пройти сквозь меня без всякого осуждения.
И когда я наконец поднимаю на него глаза, он уже смотрит на меня.
— Почему ты не пришла сюда? — спрашивает он едва слышным шепотом.
В его голосе нет упрека. Лишь что-то мягкое и глубоко уязвимое кроется за этим вопросом. Возможно, тень обиды. Намек на то, что он сомневается, не сделал ли сам что-то не так.
— Тео помогал мне оформлять документы, — тихо отвечаю я. — Вот я и подумала… что он знает больше.
Он один раз кивает. Понимает. Но взгляд его не меняется. В нем по-прежнему читается что-то слишком нежное, слишком задетое.
— И еще, — добавляю я, — нам все еще нужно поговорить.
Это признание сдвигает дело с мертвой точки. Он слегка выпрямляется, будто внутренне подтягиваясь. Но затем, не говоря ни слова, делает шаг вперед. Медленно, уверенно. Все еще обнимая меня, он дюйм за дюймом теснит меня назад, пока задняя сторона моих ног не упирается в край его стола. А после с тем же трепетным благоговением, которое он неизменно бережет для меня, словно знает, что я сама по себе хрупкая экосистема, он бережно подхватывает и усаживает меня на стол.
Теперь мы на одном уровне. Лицом к лицу. Не нужно ни тянуться, ни прятаться. Только мы двое в этом тихом, залитом солнцем кабинете, который внезапно стал слишком тесен для всего, что между нами накопилось.
Он упирается ладонями в стол по обе стороны от моих бедер, отрезая пути к отступлению, но так, что я ни на секунду не чувствую себя в ловушке. Затем подается вперед, не отрывая пристального взгляда от моих глаз.
— Чего ты хочешь прямо сейчас? — спрашивает он низким, уверенным голосом. — Потому что, если ты хочешь провести этот день, оплакивая Деймона, я отвезу тебя в общежитие или к себе, и мы займемся именно этим. Если тебе нужны ответы, я позвоню в администрацию. Если хочешь поговорить — мы поговорим.
У меня внутри все замирает от простоты этих слов. От самой чуткости этого вопроса. Никакого давления, никаких ожиданий. Просто Холден стоит передо мной и безоговорочно предлагает любую версию себя.
Я медленно киваю, чувствуя, как к глазам снова подступают слезы, — на этот раз не от грусти, а от ошеломительного облегчения, которое дарит возможность такого выбора.
Я замираю на секунду, вглядываясь в оттенок его глаз — этих глубоких, расплавленно-карих глаз, которые преследовали меня с первого дня. Цвет того, чего всегда отчаянно хочется: наваристого шоколада, крепкого эспрессо, последнего отблеска тепла перед тем, как тебя сморит сон.
— Я хочу поговорить, Холден.
Он хмурится, слегка наклонив голову.
— Ты уверена? Мы не обязаны делать это прямо сейчас.
Я качаю головой.
— Нет. Холден… я ведь возненавидела тебя, когда мы только познакомились, — его брови вздрагивают, но я продолжаю: — Вернее, я ненавидела то, что ты ненавидел меня. И никак не могла понять почему. Но теперь кажется… будто мы наконец оказались в одной точке. По крайней мере, в том, чего мы хотим. Так что мне нужно знать, что тебя сдерживало.
Его взгляд опускается к моим губам, а затем он прикрывает глаза. Подавшись вперед, он утыкается своим лбом в мой — весомо, словно скрепляя клятву.
— Я никогда тебя не ненавидел, катастрофа, — выдыхает он сокрушенно. — Я ненавидел то, что ты со мной делала.
Я моргаю. Дыхание перехватывает.
— С той самой секунды, как ты открыла рот у меня в лекционной аудитории — помнишь, сбивчиво так лепетала, — у меня в голове не осталось ни одной спокойной мысли, — его губы едва касаются моих, настолько мимолетно, что это почти неощутимо. — Я пытался держать дистанцию, но каждый раз ты находила способ оказаться ближе. И я ненавидел… то, как сильно мне хотелось тебе это позволить.
На последнем слове его голос хрипнет, будто оно царапает его изнутри.
— Тебе следовало бежать. Увидеть весь этот бардак. Острые углы. То, как я замыкаюсь в себе. Тебе нужно было просто уйти. Но ты не ушла. Осталась. Хуже того — ты шла напролом. И это лишило меня всяких шансов.
По щеке скатывается горячая, непрошеная слеза. А я-то думала, что раздражаю его. Что он в лучшем случае меня терпит. Что я — лишь обуза, которая ему не сдалась. А теперь…
— Так вот почему ты зовешь меня катастрофой? — шепчу я.
Он едва заметно улыбается.
— Из-за этого тоже. Ну и еще из-за твоей вечной привычки влипать в истории.
У меня вырывается тихий, со слезами, но искренний смешок.
Однако следующий вопрос дается труднее.
— Если ты хотел быть со мной… зачем отталкивал?
Выражение его лица меняется. Черты заостряются. Он отступает на шаг и запускает руку в волосы — его извечная привычка, когда он на взводе. И теперь, когда я знаю, каковы эти волосы на ощупь, от этого его движения где-то внизу живота сладко ноет.
Он колеблется.
— Ты должна знать, — произносит он наконец, — что я никогда, ни единого раза, не сомневался в твоем таланте. Или в твоих амбициях. Ты способна на все, Корали. И ты заслужила каждую крупицу того, чего добилась.
Эта похвала бьет сильнее, чем я ожидала. Потому что я ему верю. Потому что это не пустая лесть ради приличия — он отвечает за каждое слово.
Но затем он шумно, тяжело выдыхает.
— Когда я учился в бакалавриате, одной из самых толковых девчонок на курсе была Карла. Она встречалась с аспирантом — Филом. Реально нормальный парень, на хорошем счету на кафедре. В конце учебы она отхватила крутейшую стажировку, и все, вообще все, в один голос твердили, что это из-за Фила. Что она проложила себе путь через постель.
У меня перехватывает дыхание.
— И такое повторялось снова. И снова. Другие имена, но сюжет один и тот же. Женщины, которыми я восхищался, чертовски талантливые женщины, в глазах окружающих сводились лишь к тем, с кем они спали. Их списывали со счетов, считая просто бесплатным приложением к мужчинам.
В мыслях мгновенно вспыхивает лицо Малкольма. То, как его имя оказывалось на написанных мною статьях. То, как я превратилась в безликого ассистента вместо главного автора.
Горло сжимается.
— Это… — я качаю головой. — Это ужасно.
Он коротко кивает, а затем снова делает шаг ко мне. Его большой палец медленно, но уверенно очерчивает контур моей нижней губы.
— Теперь ты понимаешь? — его голос слегка дрожит. — Почему я постоянно шел на попятную?
Я медленно киваю, на сердце становится невыносимо тяжело.
— Я бы никогда в жизни не смог спокойно смотреть, как кто-то обесценивает тебя. Подрывает то, чего ты добилась собственным трудом. У тебя самый живой ум из всех, кого я встречал, и я бы в век себе не простил, если бы мое присутствие, наши отношения, затмило этот блеск.
Слезы снова градом катятся по щекам — на сей раз не от горя, а от медленного, почти мучительного осознания того, как сильно я в нем ошибалась. Месяцами я принимала эту дистанцию за холодность. Возможно, за презрение. Или, что еще хуже, за равнодушие, прикрытое маской профессионализма. Я думала, все дело в нем, в его правилах, в его стенах. Но он никогда не пытался защитить себя.
