— Но он был еще таким молодым. Я думала, у меня есть время.
Правда, думала. Думала, что зайду в лабораторию и увижу, как переливаются его хроматофоры, как его щупальце тянется к детальке Лего. Думала, он меня ждет.
Тео слегка разворачивает меня, одной рукой придерживая за затылок, а ладонью другой выписывая медленные, успокаивающие круги у меня на спине.
— Знаю, Веснушка. Знаю, — его голос хрипнет, будто ему тоже больно. — Просто так устроен этот мир.
Но я ведь даже не попрощалась. И от этого почему-то только хуже. Эта скорбь — острая, странная и совершенно незнакомая. Я никогда прежде никого не теряла. Ни дедушек с бабушками. Ни друзей. Даже домашнего питомца в детстве у меня не было. Деймон был объектом исследования, да, но еще он был моим компаньоном. Неотъемлемой частью жизни. Маленьким островком разума, за которым я наблюдала изо дня в день.
И я плачу. Позволяю себе реветь так, как не ревела с самого детства.
Тео меня не торопит. И не отпускает.
И только когда всхлипы начинают утихать, а буря внутри наконец улеживается, до меня доходит: когда я вошла, он был здесь не один.
Я резко поднимаю голову и только теперь замечаю второго мужчину, повыше и покрупнее, который сидит на краю стола Тео.
Холден.
Он мягко, но внимательно смотрит на меня с молчаливым сочувствием. Его взгляд на секунду перемещается туда, где меня все еще обнимает Тео. В линии его челюсти что-то меняется, едва заметно дергаются желваки, но это выражение исчезает так же быстро, как и появилось.
— О господи, — шепчу я, сгорая от стыда. Я слегка отстраняюсь, выскальзывая из объятий Тео, и вовсю тру глаза рукавом толстовки. — Я… я даже не заметила. Боже, простите. Я не хотела вам мешать, мне и в голову не пришло проверить, не заняты ли вы…
— Мы ничем таким не были заняты, — как всегда спокойно говорит Тео. — Ты нам не помешала.
Я киваю, растерянная, все еще пытаясь выровнять дыхание и остро ощущая, как нелепо, должно быть, выгляжу со стороны. Аспирантка устроила форменную истерику из-за моллюска. И ладно бы перед кем-то другим, но нет — именно перед ними. Перед двумя самыми успешными, уважаемыми и, чего греха таить, привлекательными докторантами в этом университете.
Я перевожу взгляд с одного на другого, и желудок сжимается от смущения:
— И все равно… простите. Я пойду.
Тео смотрит на Холдена. Тот едва заметно кивает и медленным, уверенным движением поднимается со стола. Он в своей привычной форме: темные джинсы, шоколадно-коричневая кофта на пуговицах, которая чертовски хорошо подчеркивает его фигуру, и те самые потертые часы, которые он вечно поправляет посреди лекций. Вот только загара после поездки у него на коже прибавилось.
Он пересекает комнату, подходит ко мне и поднимает руку, стирая большим пальцем слезу с моей щеки. Прикосновение выходит нежным. Уважительным.
— Пойдем со мной, — тихо произносит он. — Переберемся в мой кабинет.
Мне хочется отказаться. Надо бы отказаться. Стоит уйти, выплакаться где-нибудь в одиночестве, в безопасном месте. Там, где никто не увидит меня в таком виде: с опухшими глазами, прерывистым дыханием и разбитым пополам сердцем из-за потери, которую, скорее всего, больше никто и не поймет.
Но когда он смотрит на меня вот так, будто сам все понимает, будто видит ту пустоту, что осталась после Деймона, и знает, каким оглушительным бывает молчание, я не нахожу в себе сил отказать.
И я киваю.
Тео напоследок сжимает мое плечо — в его глазах читается безмолвная поддержка. Уходя вслед за Холденом, я оборачиваюсь и одними губами шепчу «спасибо». Он отвечает коротким кивком и поворачивается к колонкам, откуда все так же негромко льется музыка.
До кабинета Холдена мы добираемся за несколько быстрых шагов, эхом отдающихся в коридоре. Слава богу, там пусто, и никто не видит мое пятнистое лицо и то, как жалко я пытаюсь держать себя в руках на одной лишь силе воли. Одним движением руки он отпирает замок, а затем мягко касается ладонью моей поясницы, направляя внутрь. Дверь за нами закрывается, и я слышу тихий щелчок повернувшегося ключа.
Внутри меня будто отпускает. В его кабинете всегда так.
Карты, кое-где отходящие по углам. Глобус с потертыми золотистыми линиями и следами пальцев вдоль экватора. Полки, забитые учебниками и образцами породообразующих минералов — тот самый вид беспорядка, который делает место обжитым, а не захламленным. На кресле все так же лежит подушка цвета морской волны, а край стола завален стопкой затрепанных полевых дневников. Против воли в голове проскальзывает предательская мысль: интересно, а у него в квартире так же? Или там преобладает стиль Тео? Или же это смесь хаоса и порядка, присущая исключительно им двоим и оттого ранящая еще сильнее?
Мысль улетучивается, стоит Холдену прокашляться.
Он прислонился спиной к закрытой двери, запустив руки в карманы джинсов, его плечи напряжены, из-за чего вся его фигура кажется более резкой, угловатой. Он изучает меня — не навязчиво, а скорее… осторожно. Словно пытается решить уравнение, в котором ему известны далеко не все переменные.
— Ты же понимаешь, что ничего не могла сделать? — спрашивает он тихо, но твердо.
Вечный прагматик. Даже когда речь идет о боли.
И вдруг я чувствую себя обманщицей из-за того, что плачу по Деймону. Будто пришла сюда со своим слишком мелким, абсурдным горем к человеку, который пережил настоящую потерю. Брата. Целую жизнь. Что такое один осьминог по сравнению с этим?
Я снова вытираю глаза.
— Да знаю я. Все нормально, правда, я просто веду себя как…
— Не надо, — его голос разом обрывает мою попытку защититься. Он отходит от двери, делает шаг ближе, и его брови сдвигаются к переносице, будто ему физически больно видеть, как я притворяюсь. — Не притворяйся, что все в порядке, только ради моего спокойствия. Особенно после того, как только что выплакалась на груди у Тео.
Мне требуется на секунду больше времени, чем нужно, чтобы осознать всю колкость этой фразы. Мои глаза округляются.
— Я… Все совсем не так, я просто… — слова рассыпаются, становясь бесполезными. Потому что как объяснить то, что я сама едва понимаю?
То, что с Тео безопасно той привычной, неприкосновенной безопасностью. Быть в его объятиях — все равно что одолжить у кого-то худи: уютно, просторно и ни к чему не обязывает. Но Холден…
Холден — это зеркало, в которое я до сих пор не научилась смотреть без содрогания. С ним я чувствую себя в наибольшей безопасности. И все же именно поэтому мне так не хочется раскисать у него на глазах. Потому что он видит все. Потому что его мнение весит больше. Потому что моя слабость перед ним значила бы куда больше, чем я готова признать.
Я наконец встречаюсь с ним взглядом, и правда срывается с моих губ прежде, чем я успеваю ее удержать.
— Я не умею расклеиваться при тебе.
В его взгляде появляется мягкость, совсем чуть-чуть. Но этого хватает, чтобы стена между нами покачнулась.
— Что ты чувствуешь на самом деле, Корали?
Моя нижняя губа вздрагивает. Это и есть мой ответ.
И этого достаточно. Он не давит. Просто разводит руки, предлагая объятия как вопрос, на который я отвечаю без малейших колебаний. Всегда и неизменно оставляя выбор за мной: прикасаться или нет. Я делаю шаг к нему, утыкаюсь лбом в ровную, надежную грудь, и его руки смыкаются вокруг меня — теплые, крепкие, именно те, которых я, сама того не ведая, ждала.
Его тепло окутывает меня, заземляя так, что в горле снова встает комок. Это — его запах, надежная тяжесть его рук, тихое дыхание — то самое утешение, которое одновременно лишает меня сил и собирает заново. Единственный человек, чье присутствие умудряется и успокаивать мою нервную систему, и окончательно сводить ее с ума.
— Они даже стерли то граффити с осьминогом, — бормочу я ему в рубашку.
— Каракули за аквариумом?
Я приподнимаю голову ровно настолько, чтобы удивленно посмотреть на него.
